Вианн - Джоанн Харрис
– Мне можно зайти?
Я покачала головой.
– Пока нет, к сожалению.
Его сияющая улыбка дрогнула.
– Я уже сто лет жду.
Я улыбнулась и села рядом с ним.
– Меня зовут Вианн. Мы с Луи друзья. Я тоже тебя ждала.
– Правда?
Улыбка вновь сверкнула, словно солнце из-за туч, и на мгновение я подумала о Марго. Иногда нам достаются черты родителей – волосы, глаза. А иногда сквозь нас проступает часть их души, будто искорки слюды в камне.
Я уговорила его уйти из больницы, пообещала, что завтра мы вернемся. Затем нашла кафе поблизости и купила нам кофе. Лоик пьет кофе с молоком и тонной сахара. Выпечку он тоже любит – круглые маленькие бриоши в сахаре, которые Стефан мог бы называть «помпонетт». Пока мы пили кофе и расправлялись с горой булочек, Лоик рассказал мне, как здесь оказался и почему отправился на поиски Луи.
– У меня был день рождения в этом месяце, – сказал он. – Мама и папа устроили праздник. Мы пили шампанское и ели шоколадный торт. Они сказали, это потому что я стал совсем взрослый.
Он улыбнулся. У него была ослепительная улыбка, которая словно заполняла всю комнату, и он радовался жизни, не задумываясь о том, как выглядит со стороны. Он продолжил:
– И они сказали, что должны мне кое-что рассказать. Секрет, который хранили всю мою жизнь. Мои первые родители не умерли. Моя мать умерла, но отец живет в Марселе.
Он сделал паузу и взял помпонетт.
– Очень вкусно, – сказал он. – Ты тоже возьми. Мне не стоит есть так много.
– Спасибо, – поблагодарила я и взяла бриошь.
В юноше было что-то на редкость привлекательное – жизнерадостность и искренность, глубокая, как мудрость.
– Твои родители знают, что ты здесь?
Он покачал головой.
– Они уехали в Кассис на годовщину свадьбы.
– Надолго?
– Только на выходные.
Он улыбнулся с оттенком грусти.
– Я сел на автобус до Марселя. Думаю, мне повезло, что тут недалеко.
– Так ты всегда знал, что тебя усыновили?
Он кивнул.
– Выбрали. Так говорят мои родители. Семьи, которые мы выбираем, – самые лучшие.
– Моя мать тоже так говорила.
Как всегда, горе застало меня врасплох. Когда же это закончится? Семьи, которые мы выбираем, навсегда в нашем сердце. Лоик это понимает, и все же он отправился на поиски Луи.
Широкая улыбка чуть померкла.
– Говорила?
– Она умерла.
– Моя тоже. Она умерла, и я ее совсем не знаю.
Я подумала о кулинарной книге Марго на полке в La Bonne Mère, о ее фотографиях из Бержерака, о детском альбоме, о речном камешке.
– Пожалуй, это можно исправить, – сказала я. – Где ты остановился?
Он помрачнел.
– Я собирался остановиться у отца. Но он заболел. Это я виноват? Мужчина в бистро так сказал.
– Лоик, ты не виноват.
Он не очень-то поверил, и я начертила на ладони знак в форме молнии.
– Пойдем, ты можешь остановиться в La Bonne Mère. Я покажу тебе кухню твоей матери. Ее фотографии. Ее кулинарную книгу. Ее стихи.
Снова лучезарная улыбка.
– Она любила готовить?
– Да. Луи научил меня ее рецептам.
– А меня он может научить? Или ты?
Лицо Лоика снова светилось.
– Я люблю готовить. Я все время готовлю. Это потому что я люблю поесть. Я хочу стать шеф-поваром, но мама говорит, что для этого нужно снова пойти учиться.
Я улыбнулась.
– Думаю, есть и другие способы. Ну что, идем?
Он кивнул.
– А мы можем забрать оставшиеся помпонетт? Вдруг проголодаемся по дороге?
Я снова улыбнулась.
– Конечно, можем.
9
2 декабря 1993 года
Когда мы вернулись в бистро, уже стемнело. Взглянув на настенные часы, я с удивлением поняла, что уже больше пяти. Свет в зале потушили, горела только лампа на кухне. На двери висела табличка «Закрыто». Ключи от бистро лежали у кассы связкой ржавых засохших цветов. Эмиль сидел в темноте в облаке дыма, виднелся только красный огонек его Gitane. Он взглянул на меня.
– Итак, ты нашла его.
– Нашла. Эмиль, это Лоик Пуарье. Лоик, этот друг твоего отца. Он был знаком и с твоей матерью, Марго.
Улыбка Лоика сверкнула дискотечным шаром.
– Правда? Вот здорово! Выходит, вы мне вроде дяди!
Эмиль посмотрел на него настороженно. Я видела, как он вглядывается в лицо Лоика, пытаясь разглядеть в его открытых чертах хоть намек на Марго. Лоик шагнул вперед и крепко обнял Эмиля.
– Пусти! – возмутился Эмиль.
Наверное, мне стоило предупредить Лоика, что Эмиль избегает прикосновений. Когда другие целуются при встрече, ему достаточно простого рукопожатия. Но Лоик был слишком взволнован, чтобы об этом думать. Он расцеловал Эмиля в обе щеки с неудержимой энергией, которая, как я начинаю понимать, для него вполне характерна. Эмиль потрясенно отстранился, но злости на его лице не было. Скорее изумление, как будто он тоже разглядел Марго в чертах юноши.
– Я сказала Лоику, что он может пожить здесь. Гостевая комната свободна. Ты не мог бы тоже остаться? Присмотреть за домом, пока Луи не вернется.
Лоик забеспокоился.
– Вианн, не уходи. Ты обещала показать мне мамину кухню.
Эмиль хмыкнул.
– Если ты думаешь, что Луи это понравится…
– Луи здесь нет, – возразила я. – А Лоику надо где-то переночевать. Ты не мог бы остаться с ним сегодня? Меня ждут в chocolaterie, но утром я вернусь.
Я видела, что он колеблется.
– Эмиль. Пожалуйста. Я пытаюсь помочь. Я знаю, что может показаться иначе, но…
Мне показалось, что его цвета на мгновение вспыхнули привычной злобной синевой. Но затем Лоик взял его за руку и сказал:
– Пожалуйста, месье. Я не хочу провести здесь в одиночестве всю ночь.
А затем он – уверена, что мне не показалось, – начертил на ладони незаметный знак, бросив отблеск на стену. Похоже, сын Марго унаследовал от нее не только улыбку.
Я видела, что Эмилю не по себе, но злости в нем больше не было. Его вечно насупленный лоб разгладился.
– Ладно, – наконец сказал он. – Но утром обязательно вернись. Обед я готовить не стану.
Я улыбнулась.
– Мы с Лоиком приготовим, – пообещала я. – Твой любимый. Писсаладьер.
Я вернулась домой. На Але-дю-Пьё уже зажглись вечерние огни. Вывеска Happy Noodles отбрасывала алые отблески. Цепочки бумажных фонариков висели между зданиями, а ставни и двери оплетали рождественские гирлянды. Перед магазином тоже сверкали разноцветные искорки, и хотя витрина была завешена бумагой, внутри горел свет, отчего она напоминала фонарь.
Но ни Ги, ни Махмеда дома не оказалась. Я нашла только Стефана в подсобке; он выглядел мрачным и встревоженным.
– А где
