Вианн - Джоанн Харрис
– Луи!
Все повернулись к нему, когда он вошел в зал, и я увидела его реакцию на атмосферу и уютный запах шоколада.
– Я так рада, что ты вернулся. Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – холодно произнес он. – Врачи сказали, это просто стресс. Меня оставили в больнице, чтобы сделать анализы.
Он сардонически взглянул на меня.
– А ты, наверное, решила, что я при смерти?
– Мы все переживали за тебя, Луи.
– Что ж, как видишь, я в порядке.
– Эмиль присматривал за бистро. И…
Я увидела, как он помрачнел. Повисла тишина. Лоик стоял в дверях кухни с тарелкой мадлен.
– Кто пустил его на мою кухню?
– Лоик помогал нам, Луи, – сказала я. – Без него мы не справились бы.
– Мы приготовили писсаладьер, – сообщил Лоик с широкой открытой улыбкой. – Вианн кладет в него шоколад. А это шоколадные мадлен и…
Луи повернулся ко мне, пылая от злости.
– Это ты. Ты все подстроила. Разыскала его и решила заманить меня в ловушку.
– Луи…
Я взяла его за руку.
– Это твой сын. Он имеет право знать тебя.
Он отдернул руку.
– У меня нет сына. Кто бы он ни был – я не хочу его видеть. Не смей с ним дружить или вдалбливать ему дурацкие идеи. Поняла?
Я поняла. Я вижу тебя насквозь, Луи. Вижу огненное знамя, сплетенное из ярости и сомнений в себе. Но особенно отчетливо я вижу страх – страх человека, который боится чувствовать, потому что не рассчитывает на взаимность.
– Я поняла, – сказала я. – Ты боишься. Не надо. Люди любят тебя.
Луи хмыкнул.
– Какого черта ты лезешь? Все было хорошо, пока ты не явилась. У меня все было в порядке. Работа в кафе и спокойная жизнь. Какого черта ты явилась и все перевернула вверх дном?
– Перемена – единственный способ выжить, – сказала я.
– А если я не хотел ничего менять? Если просто хотел жить в доме, где мы были счастливы?
Я вспомнила о тарелке со щербинкой, подаренной на годовщину. Господи, благослови наш счастливый дом.
– Но вы же не были счастливы, – сказала я. – Она не была. Она мечтала о ребенке. Мечтала так сильно, что рискнула собственной жизнью. И теперь он напоминает тебе о жертве, которую она принесла.
– Хватит! – рявкнул Луи. – Занимайся своими делами. Я не глухой, знаешь ли. Я слышал о тебе и твоей матери…
Все уставились на меня. Маринетт приоткрыла рот; Эмиль оцепенел от волнения. Под его грубой внешностью скрывается такое же нежное сердце, как у Лоика.
– Моей матери? – тихо повторила я.
– Именно, – почти со всхлипом подтвердил он. – Думаешь, тебе все известно, Вианн? Если тебя и впрямь так зовут. Потому что человек, который искал тебя в тот день, когда ты сбежала в Тулузу, считал иначе. Кажется, он сказал «Сильвиан»? Сильвиан Кайю?
Земля ушла у меня из-под ног. Это имя – имя из газетных вырезок, которые мама хранила столько лет, – налетело, как внезапный порыв ветра, сбивший меня с курса и унесший к темному скалистому берегу.
– Что ты имеешь в виду?
Он усмехнулся и стал похож на свою древнюю mouli.
– Я имею в виду, что не только у тебя есть секреты. В день, когда ты сбежала, я волновался. Я сообщил, что ты пропала. От полиции не было толку, но ко мне зашел один человек. Частный детектив. Его нанял кто-то в Париже. Он искал Жанну Роша, женщину без определенного места жительства, которая может путешествовать в одиночку или с молодой женщиной. У него даже была фотография. Хочешь посмотреть, Вианн?
Он достал из бумажника черно-белую фотографию ребенка – девочки двух-трех лет – в летнем платьице и сандалиях. Малышка прижимала к груди плюшевого кролика, которого я узнала бы из тысячи.
Мольфетта.
– Вот видишь, Сильвиан? У каждое свое прошлое. Вот о чем тебе стоило бы подумать, прежде чем лезть в мое.
3
3 декабря 1993 года
К некоторым ударам не может подготовить даже самое сильное заклинание. Это был именно такой удар, разметавший мой карточный домик. Перед глазами все померкло; воздух застрял в горле, точно рыбья кость. Внезапно я начала задыхаться, а моя маленькая Анук металась внутри, пытаясь вырваться на свободу. Я снова оказалась в той исповедальне: хор пел, словно птицы под стрехой, пахло дымом и свечным воском, мой голос звенел в дрожащей темноте:
– Ты мне не мать! Убирайся!
Луи наблюдал за мной с болезненным удовлетворением. Я чувствовала, как он ликует, несмотря на собственное горе. За его спиной я видела смущенные и встревоженные лица Эмиля, Маринетт, месье Жоржа. Лоик тоже смотрел на меня, и глаза его были темными, как само будущее. У меня сжалось горло, мир поплыл перед глазами. Комната вращалась и сверкала, как елочный шар. Я сделала шаг назад от стойки и начала падать – все ниже и ниже – в бездну воспоминаний. Пахнет Рождеством: пряниками, печеньем с сахарной глазурью и пирогом волхвов; веет первым дыханием зимы, когда небо набухло снегом; вдали перекликаются колокола, над толпой прихожан висит шепот, а я сижу в исповедальне, мне восемь лет, и я уже принимаю решения, которые приведут меня к этому моменту осознания.
– Ты мне не мать! Убирайся!
– Верно. Я тебе не мать.
Я поднимаю взгляд, сидя в своем укрытии в глубине церкви. Дерево, темный дуб, подушки из кусочков темно-синего бархата. Это могла бы быть оперная ложа, если бы не запах ладана. Она одета в красное платье, а волосы у нее белоснежные, как у Санта-Клауса.
– Хамсин.
Ощущение облегчения захлестнуло меня. Так это просто сон! Я потеряла сознание в La Bonne Mère; где-то под сводами церкви мне чудятся знакомые голоса, похожие на шорох крыльев летучих мышей в темноте.
– Можешь называть меня и так, – сухо произносит она. – Имена отвлекают от сути. Твоя мать была Матерью в силу того, что она сделала, а не того, кем она была. Вопрос в том, кем станешь ты. Женщиной, которая седлает ветер, собирает куриные боги и меняет жизни щелчком пальцев? Или женщиной, которая платит за деяния своей матери? Ты станешь Вианн или Матерью?
Теперь, в исповедальне, я понимаю, какой выбор мне нужно сделать. Безопасность или зов ветра. Chocolaterie или дорога. Моя маленькая Анук на железнодорожной станции глухой ночью в каком-то безымянном городке или кухня с моими собственными ножами и полированными медными сковородками на стене? У каждого решения своя цена: свобода или
