Она пробуждается - Джек Кетчам
Волна поймала его. И плавно, нежно понесла. Но ему предстояло преодолеть большое расстояние, поэтому он греб изо всех сил, заставляя руки, ноги и легкие работать на пределе, надеясь вырваться вперед, а когда ему это удалось, он просто лег на воду и постарался удержать это положение, тратя последние силы, закрыв глаза и сцепив зубы, пока волна не выбросила его, словно умирающее, раздутое существо, на песок примерно в ярде за отмелью.
Первым он увидел Дэнни.
– Ты что там делал, приятель? – спросил он. – Встретил русалку?
Джордан Тайер Чейз
Инстинкты подсказывали ему покинуть остров. Бежать.
Прошлым вечером он уже убегал.
Дважды за последние дни. Один раз от мужчины, другой – от женщины. Если это была женщина.
Мужчина явно болен и безумен, возможно, одержим жаждой убийства, и каким-то образом он связан с ней. Чейз в этом не сомневался. Но в сравнении с женщиной он – ничто.
Женщина внушала ему безграничный страх.
Прошлой ночью нечто выползло из тени, и у него невольно возникли мысли о демонах. Чейз заблудился, не знал, где находится, и бежал по улицам, но все же смог найти дорогу, как испуганный слепой крот, который инстинктивно отыскивает свою нору.
Чейз вспомнил о видении, посетившем его в гробнице в Микенах.
И не знал, что напугало его сильнее.
Делос. Именно там ему предстояло все выяснить.
Только пока ничего не получалось. Чейзу хотелось поскорее во всем разобраться, понять. Но придется ждать еще один день. Все рейсы на Делос отменили из-за сильного ветра и волнения на море. Он пытался заплатить кому-нибудь из рыбаков, и ни один не согласился его отвезти. Лодки служили для них источником существования. И они не собирались жертвовать ими ради прихоти богатого американского туриста. Чейз их в этом не винил.
Что же ему оставалось делать? Сидеть и пить весь день? Соблазнительная, но никуда не годная идея.
А пляжный отдых он не особенно любил.
За завтраком Чейз читал газету – изо всех материалов его только немного заинтересовала статья об убийстве сутенера в Стоунхендже, да еще во Франции продолжались дебаты по поводу террориста. Чейз разговорился с официантом. Тот сказал, что ему повезло, ведь сегодня проходит праздник в Сан-Стефаносе – неподалеку от города. Туда можно добраться на такси. Чейз подумал, что мысль не такая уж и плохая.
Таксист задрал цену до небес, но Чейз решил: черт с ним – и поехал.
Они проехали через дальнюю от моря часть города и свернули в горы. Здесь было больше зелени и первозданной природы. Чейз видел участки фермерских земель, виноградники, где обрезанные ветви винограда, на которых только начинали пробиваться первые ростки, торчали из расчищенной земли, словно многочисленные терновые венцы. Им встретилось несколько домов с побеленными стенами. Вдоль дороги тянулась длинная голая стена скал, открытая ветрам и эрозии.
– Это там, наверху, – сказал таксист. – Вам точно понравится.
Они свернули на узкую грунтовую дорогу, ведущую наверх. Вдалеке Чейз увидел церковь. Она стояла на холме, широкая зеленая поляна и тенистые деревья отделяли ее от развалин. Люди танцевали на траве небольшими группами по семь или восемь человек, из магнитофонов доносились звуки бузуки. Другие люди сидели под деревьями, ели хлеб с сыром и салатом, запивая вином. Около развалин на привязи паслись ослы и одна лошадь.
Чейз вышел из такси.
– Вернетесь отсюда без труда. Кто-нибудь вас подвезет. Может, даже прокатитесь на осле, почему бы нет?
Чейз надеялся, что до этого дело не дойдет.
– Что это за церковь?
– Церковь Девы Марии Евагедистрии. Видите, тут две церкви. Там – старая. – Он указал на развалины. – А это – новая. Сейчас Пасхальная неделя. Хороший праздник. Вы прекрасно проведете время.
– Спасибо.
Таксист развернулся и поехал обратно, обдав Чейза облаком пыли.
Подростки плясали на траве вокруг дерева. Старик потягивал вино из бутылки. Увидев проходящего мимо Чейза, он протянул ему бутылку. Отказаться было бы невежливо.
Чейз улыбнулся, отхлебнул глоток и поблагодарил старика. Он направился к новой церкви, перекрестился у входа и вошел.
Внутри ничего не привлекло его внимания. Обычные иконы. Тяжелый запах ладана. Церковь построили из некрасивых новых красных кирпичей. Чейз бросил монетку в ящик для пожертвований, вышел и через поляну проследовал к старой церкви мимо играющих детей и пасущихся ослов.
Эта церковь оказалась намного интереснее.
К удивлению Чейза, она все еще была действующей.
Когда-то здесь случился пожар, о чем говорили почерневшие деформированные стены и самодельная крыша из криво положенных досок. В сравнении с новой церковью она казалась просто крошечной – площадью около двадцати квадратных футов. Но на полу все еще лежал красный ковер, потрепанный, весь в сырых пятнах от дождя, он вел к алтарю и нескольким маленьким иконам Девы, которые выглядели одинокими и несчастными на фоне белых в серых разводах стен.
«Возможно, старики предпочитают эту церковь, – подумал Чейз. – Мне она больше нравится».
Затем он обошел церковь. Во дворе находилось кладбище. Над землей возвышались ящики из цемента, известкового раствора и дерева. В каждом виднелось маленькое оконце, в котором выставлялось любимое вино, табак и фотографии усопших.
В Греции покойники находились в земле только три года, после чего тела эксгумировали и помещали в такие ящики. Тасос однажды сказал, что это связано с отсутствием достаточного количества мест: Греция очень маленькая страна, здесь нельзя навсегда закапывать покойников. Но Чейзу казалось, что, скорее всего, это связано с Воскрешением. По крайней мере, так задумывалось в самом начале.
Около церкви, неподалеку от того места, где играли дети, стена могильника разрушилась.
Чейз увидел черепа и кости, белые, старые и поломанные.
Смерть. В Греции она всегда на виду.
Он вспомнил, как хоронили мать Тасоса. Стенающих женщин и сгорбленных молчаливых мужчин. Неделю мужчины не бреются и ходят медленно, словно несут тяжкую ношу, как будто все это время безутешно оплакивают умершего, хотя, возможно, это горе совершенно искреннее. Но похороны в Греции очень публичны. Так люди отдают свои почести усопшему. Женщины плачут. Мужчины стоически молчат.
Через неделю мужчины снова начинают бриться и заниматься своими делами, а женщины перестают плакать по ночам. Ритуал завершается. Но женщины все равно продолжают носить черное, а мужчины – повязки на руке еще не меньше сорока дней, это позволяет сразу определить, что они скорбят. По крайней мере, так говорил Тасос. Если женщина теряет ребенка или мужа, она может носить траур до конца своих дней.
Все на виду и публично. Как оконца в гробах.
Чейз пошел обратно к деревьям. Хорошенькая девушка-подросток
