Она пробуждается - Джек Кетчам
Джордан Тайер Чейз
Афины
В субботу вечером он наконец-то позвонил Элейн из своего номера в афинском отеле. Это случилось в Великую субботу после десяти вечера. Через два часа наступала Пасха.
В кои-то веки на линии не возникло никаких помех.
– Джордан! Боже мой! С тобой все хорошо?
Он услышал в ее голосе тревогу и радость и пожалел, что заставил ее так долго ждать этого звонка.
– Немного простудился. Но в остальном все в порядке.
Простуда больше походила на грипп. Чейз глотал аспирин и то, что здесь выдавали за витамин С – растворимые таблетки наподобие «алка-зельтцера», на вкус напоминавшие отвратительную апельсиновую шипучку. Но лихорадка все не спадала.
– Ты в Афинах?
– Да. В блокноте около телефона есть номер.
– Знаю. Я пыталась тебе дозвониться.
– Мне передали. Извини.
На другом конце провода повисла тишина. Слышалось только легкое потрескивание помех.
– Джордан, что ты там делаешь?
Хороший вопрос.
– Собираюсь на Миконос. Как только закончатся выходные. Сейчас глупо даже пытаться куда-то ехать. Вся страна отправилась путешествовать. И Тасос прав – греки садятся на корабль так, словно это последнее судно на свете, и сходят с него, как будто оно сейчас пойдет ко дну.
– Ты видел Тасоса?
– Да, пару дней назад. У него все хорошо, передает тебе привет.
– А что на Миконосе?
– Я там кое с кем встречаюсь. По делу. Позвоню, когда узнаю адрес моего отеля. Прости, что заставил тебя ждать. Мне очень жаль.
– Джордан, прошло несколько дней.
– Мне правда жаль. Но все… пошло немного не по плану.
И снова на другом конце возникла пауза. Ему показалось, что она читает между строк, старается понять больше, чем он ей говорит. Он никак не мог на это повлиять. Ему хотелось узнать, о чем она в ту минуту думала, но не получалось. Его способность была ненадежной. А лихорадка и международная линия создавали дополнительные помехи.
Когда Элейн снова заговорила, ее голос звучал мягче, спокойнее.
– Твои люди из «Эпкомп» сведут меня с ума. Они звонят по два раза в день.
Чейз улыбнулся.
– Сможешь еще немного сдерживать их натиск?
– Смогу.
– Я скучаю по тебе, Элейн.
– Я тоже по тебе скучаю. Ты же знаешь.
– Позвоню, как только доберусь до Миконоса. Обещаю.
– Знаешь, Джордан, с тобой очень непросто.
– Знаю.
– Тогда пообещай мне кое-что еще.
– Что?
– Пообещай, что не будешь делать ничего… не относящегося к твоему бизнесу… не сказав сначала мне об этом.
Он рассмеялся.
– Например? Не заводить любовниц?
– Джордан, не играй со мной. Я серьезно.
– Знаю. Обещаю. Я люблю тебя.
– И я тебя люблю. Вылечись от своей простуды. У тебя ужасный голос.
– Хорошо.
– Я люблю тебя.
Он повесил трубку и упал навзничь на кровать. Голова гудела.
Затем он сел, выпил еще две таблетки аспирина и пролистал вчерашнюю «Интернэшнл геральд трибьюн».
Дела на бирже обстояли не очень хорошо, но почти все его акции подросли в цене. Как мило.
Вулкан Святая Елена, кажется, снова собрался извергаться, и геологи отправили к нему исследовательскую группу.
Во Франции уже девять месяцев откладывалась казнь крупного иранского террориста, который злобно глядел на Чейза с фотографии. Правительство боялось ответных мер. Автор статьи обвинял их в трусости.
А в Италии, похоже, случилось новое чудо. В Порто-Эрколе на пне кипариса проявился образ Мадонны.
Чейз свернул газету и отложил ее. Он подумал, что, возможно, стоит прогуляться, проветриться, подышать чистым воздухом.
* * *
Он медленно шел по старому городу. Людей почти не было видно. Обычно по вечерам здесь бродили толпы туристов, проституток, торговцев, музыканты играли на бузуки. Но теперь почти все таверны и магазины закрылись на праздники, только на углу он встретил молодого американца с гитарой и сгнившим носом – Чейзу показалось, что молодой человек болен раком кожи, – но он даже не пытался сыграть мелодию, просто сидел в своих грязных джинсах и задумчиво перебирал струны.
Чейз отправился к маленькой церкви на пересечении улиц Кадатинеаон и Сотирос.
Перед ним к церкви тянулась вереница греков, пришедших сюда семьями.
Он миновал кованые железные ворота. Во дворе собралось около двадцати человек, все ждали. Чейз встал под деревьями, откуда мог видеть открытую дверь в церковь, за которой горели свечи, слышался говор небольшой толпы воодушевленных людей, а за ними виднелись иконы и алтарь.
Свечи озаряли двор мягким сиянием. Рядом с ним стояла женщина и перебирала четки. Мужчины держали в руках петарды и бенгальские огни. Девочка-подросток ходила по двору и раздавала всем длинные тонкие свечи.
Близилась полночь.
Из церкви начали выходить люди.
Толпа заполнила двор. Слышались тихие разговоры и смех. Почти все улыбались. Чейзу это скорее напомнило пикник в честь Четвертого июля, чем религиозное действо. Трудно было представить, что сегодня самый важный день в православном календаре, но в этом и заключалась особенность церкви в Греции. Никакой мрачности и грусти. Даже священники могли пить и грешить.
Чейз знал, что первые отцы церкви переняли часть традиций из праздника Адониса, который умер ради любви богини и возрождался каждую весну. В древние времена это было очень веселое событие. Здесь, по крайней мере, оно таковым и осталось.
На помост вышел священник. Он пел. Толпа затихла.
Свечи среди деревьев, тихая музыка, чем-то напоминавшая восточную, – как же это было приятно. Даже головная боль немного прошла. Чейз порадовался, что пришел сюда.
Священник поднял руки и крикнул:
– Христос воскрес!
Во всем городе: и рядом, и совсем далеко – зазвонили колокола. С балконов домов в небо полетели петарды и сигнальные ракеты. За воротами вспыхнул салют.
Во дворе церкви люди зажигали друг другу свечи. Стоявший рядом с Чейзом мужчина зажег ему свечу, затем обнял и поцеловал в щеку. Чейз поцеловал его в ответ. Маленькая женщина с золотым передним зубом отошла от своих родных и тоже поцеловала его, тепло и радостно. Чейз понял, что улыбается, наклонился и поцеловал ее сына и дочку.
Затем люди стали расходиться, Чейз знал, что многие из них сейчас закончат свой пост и съедят покрашенные
