Личное дело (СИ) - Никонов Андрей
Длиннорукий неуверенно кивнул. Хозяин зоопарка пересчитывал деньги, а хозяйка, получив ещё одного работника, тут же развела кипучую деятельность, немого отправила за ветошью, замыть кровь, а Сёму за мешками, чтобы тела упаковать. Хромой опёрся о Кима, и кое-как доковылял до автомобиля, сел на переднее сиденье, кореец расположился у руля, а Травин — позади, на широком диване. Автомобиль у речников был шикарный, фаэтон Кадиллак 55, с пятилитровым двигателем мощностью в 77 лошадиных сил и наклонным лобовым стеклом, машины выпускались с 1917 года для армии США компанией «Дженерал моторс», и предназначались офицерскому составу.
— Куда везти? — спросил Ким.
— Давай к Фальбергу, — распорядился Хромой, — там место окраинное, речники не суются, хоть и рядом, только езжай по Центральному проспекту до конца, а там вдоль залива, уж больно карета приметная.
— Может, поменять?
— Некогда, — отрезал Хромой, — и вот что ещё, доктора мне нужно, и побыстрее, по дороге заедем в амбулаторию на Хабаровской, к Хвану. Что плетёшься еле-еле?
— Будет сделано, — кивнул кореец, и прибавил газа.
Автомобиль рыкнул, изношенные шины проскальзывали по размокшей дороге, солнце, выглянувшее из-за туч, слепило сквозь мутное ветровое стекло, подшипники скрежетали и стучали, рессоры скрипели и трещали, двигатель дымил, Сергей удивлялся, как это чудо американского автомобилестроения до сих пор может передвигаться, но им пока везло — машина проехала ипподром, свернула на Ленинскую улицу, не доезжая Мальцевского базара, ушла вправо, в переплетение улочек, и вынырнула у Центрального проспекта, который так же, как и Ленинская, пересекал весь город с востока на запад. Проспект мостили булыжником в 1908-м, и с тех пор почти не ремонтировали, Киму пришлось постараться, объезжая ямы и колдобины. Наконец, Кадиллак приблизился к Амурскому заливу, проехал по Иманской улице и остановился у двухэтажного каменного здания с табличкой «Амбулатория Ново-Корейской слободки». Хромой и Травин остались в автомобиле, а Ким скрылся за дверью, и вернулся через несколько минут с невысоким и очень толстым пожилым азиатом в белом халате.
— У меня посетители, — предупредил доктор, он говорил без восточного акцента, слегка грассируя.
— Обождут, сперва меня посмотришь, — отрезал Хромой, — заплачу втрое.
Врач кивнул, и через пять минут появился снова, в пальто и с чемоданчиком. Травину пришлось потесниться — объёмный зад доктора Хвана вылезал за половину дивана. До дома Фальберга доехали за минуту, Хабаровскую и Суворовскую улицы разделяли десятки метров. Знакомое здание с башенкой было заперто на висячий замок, собака куда-то подевалась, Ким открыл ворота, запиравшиеся на яблоневый сучок, закатил автомобиль в сарай, подальше от чужих глаз, а потом достал ключ, висящий за наличником на гвоздике, так что дверь ломать не пришлось. Травин занёс Хромого в горницу, уложил на диван.
— Ничего серьёзного, два ребра сломаны, и сотрясение мозговых оболочек в наличии, — авторитетно заявил доктор, прекратив ощупывать стонущего пациента, — но сдавления мозга я не вижу, и пульс хороший. Сейчас я тебя перебинтую, выпьешь обезболивающее, а завтра приду, поставлю иголки. А пока только покой и хорошее питание, на печёнку утиную налегай, в ней витамины. Настойку женьшеня будешь пить три раза в день, на ночь вытяжку из трав, ну и лауданум, если боль невтерпёж, только не увлекайся этой пакостью, больше спи и меньше думай. Ну а с зубами, это не ко мне.
Пока доктор осматривал пациента, Травин обошёл дом. Жилище Фальберга было скромным для человека, ворочающего крупными суммами денег — из прихожей, где этой ночью Сергей вырубил охранника, шла лесенка в башню с телескопом, и дверь в горницу, служившую одновременно кухней — там сейчас лежал Хромой. К горнице примыкали три комнаты — спальня, богато обставленная, скромная коморка с узкой кроватью, видимо, обиталище охранника, и ещё одно просторное помещение, где хранилась всякая рухлядь, здесь же обнаружился железный сейф изготовления фирмы «Меллеръ», абсолютно пустой, ящик с углём, тюки с мануфактурой, несколько бутылок спиртпромовской водки и огромная, на два ведра, бутыль самогона. В спальне дверцы шкафов были распахнуты, вещи вывалены на пол и на кровать, видимо, собирались в спешке. Печь почти остыла, внутри, в топке, все угли прогорели. Хозяин дома наверняка сбежал, и поступил, по мнению Травина, очень умно.
Хван тем временем ловко перебинтовал Пастухова, оставил три пузырька, за которые добавил к трём червонцам ещё два, и собрался уходить. Лишних вопросов он не задавал, вёл себя привычно, словно происходило такое не в первый раз. Сергей остановил его на крыльце.
— Вам тоже нужна помощь? — раздражённо спросил Хван, он торопился.
— Эксперта Виноградского знаете?
— Сергея Васильевича? Конечно.
— Мне бы подход к нему, вопросы задать, за это заплачу. Дело срочное.
Доктор за секунду задумался.
— Где он живёт, известно?
— На Суйфуньской.
— Вот что сделаем, — кивнул доктор, доставая визитную карточку, — завтра с утра, с семи до восьми, загляните к нему домой, за книгой, он, знаете ли, большой дока в литературном плане, тогда и познакомитесь. Виноградский обещался мне книгу дать почитать, англичанина Энтони Беркли, называется «Дело об отравленных шоколадках», я ему сейчас позвоню, скажу, что сам зайти не смогу, а вас представлю сыном моего старого товарища. Как его звали, забыл, но готов за деньги вспомнить.
— Травин, из крестьян.
— Ну конечно, на него и сошлюсь, скажу, служил у меня санитаром в Хабаровске. Это обойдётся вам, молодой человек, — Хван широко улыбнулся и погладил объёмный живот, словно языческий бог Хотэй, — в два червонца. Книгу обязательно сохраните, или в амбулаторию мне в понедельник занесите, или здесь оставьте, я ещё неделю буду заглядывать, иголками колоть. Между нами, ваш товарищ болен серьёзно, и лечить его придётся, но случай не смертельный, так что в больницу везти не надо, да и вообще, туда не надо, только хуже сделают. Servus.
В доме царила дружелюбная атмосфера, Ким поправлял подушку Хромому, словно не предавал его днём назад, Сергей подошёл справа, когда кореец повернул голову, ударил левым кулаком в висок. Аккуратно, чтобы не убить.
— Ты что творишь? — просипел Хромой, — кто меня теперь лечить будет? Может, ты нянькой наймёшься?
— Очухается скоро, — Травин спеленал корейца простынёй, словно мумию, отнёс в сарай, прикрутил верёвкой к пассажирскому сиденью, вернулся, пододвинул к кушетке стул, — а мы с тобой поговорим, без свидетелей.
Хромой закрыл глаза и отвернулся, словно показывая, что сейчас разговаривать не намерен.
— Поговорим, — повторил Сергей, — потому как если ты молчать будешь, или ответы мне твои не понравятся, то и доктор не понадобится больше.
Пастухов приоткрыл один глаз, внимательно посмотрел на Травина, чуть заметно кивнул.
— Откуда ты меня знаешь?
Лучше бы молодой человек этот вопрос не задавал, потому как после ответа резкая боль, вдарившая по вискам, выбила словно молотком из залежей памяти воспоминания о событиях давно минувших.
Пастухова на самом деле звали Николай Белинский, и он служил в чине поручика в российской контрразведке у генерала Монкевица. В Харбине в 1918-м, 2 мая по новому стилю, он видел Травина в доме капитана Гижицкого, когда они охраняли князя Иоанна Константиновича Романова. Что именно делал Травин у князя, Белинский не знал, потому как при их встрече не присутствовал, но этот момент как раз и вызвал приступ головной боли — Сергей и сам разговор, и предшествующие события вспомнил хоть и не в деталях, но достаточно подробно, чтобы едва не потерять сознание.
Пастухов-Белинский утверждал, что все офицеры, которые охраняли князя Романова, были убиты, за исключением самого Белинского, который выжил чудом. Он связал исчезновение Травина с нападением, и был долгое время убеждён, что именно Сергей является виновником гибели его друзей, включая капитана Гижицкого.
