Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

– Не сегодня, – сказал индеец со злорадством ошарашенному Соколову, – но ради таких минут и существует Изменитель.

Огонь схватил рукав Соколова и побежал по пиджаку, от резкой боли он вскрикнул…

И вновь оказался в своей комнате. Он с подозрением взглянул на рукав – тот был цел, а рука невредима.

– Вот до какой усталости может довести преданность делу, – сказал себе Соколов.

Он помнил несколько случаев, когда от перенапряжения сотрудников охватывала мания преследования: им всегда что-то чудилось и мерещилось, что-то тревожило их даже тогда, когда для этого не было причины.

В комнате вновь горел свет, и все казалось таким же, как и до этого видения: на столе была призма со знаком вечности и идол с пустой полостью в животе. Соколов вставил призму в тело фигурки, положил божка в карман пиджака, а сам ушел в соседнюю комнату.

Там его ждали кровать и стоявший в рамке на тумбочке снимок – портрет его жены и дочери…

Конечно, он не поверил своему наваждению.

С чего бы это?

Он посчитал его следствием напряжения последних дней и просто махнул рукой на экзотическую галлюцинацию или видение. Ведь кто был этот индеец? Скорее всего, настоящий призрак, из тех, что живут и сегодня в старых испанских домах. Скорее всего… Скорее…

Глава 8

Призрак ветра

1977 год, Москва.

Мосфильмовская, 1

1

Флейта звучала предельно таинственно и ангельски. Она будто рассказывала неспешно разворачивавшуюся мелодию, извиваясь на поворотах музыкальной темы. Переливы напоминали классику, но какую, сказать было трудно. С флейтой спорил рожок, наполненный печалью и усталостью доброго пастыря. Его голос, интимный и близкий, звучал совсем в другом, закатанном в паутину времен пространстве. Меняя тональности, инструмент замирал, пропуская партию флейты и, переждав, снова входил с ней в пикировку.

Это был диалог инструментов, раскрепощенных и вместе с тем настороженных, боящихся самого звучания. В развивавшемся соперничестве появлялись параллельные движения мелодий, а когда этот диалог становился максимально чувственным, инструменты сливались в общем ритме. Финальную гармонию крушили литавры, а волны резкого всплеска тонули у дирижерского пюпитра.

Автор, окаменев над раскрытыми нотами, почти не дирижировал. Только иногда он встряхивал акценты, указывал что-то кому-то из музыкантов – и тогда краем глаза оценивал реакцию Толика, сидевшего среди оркестрантов и сосредоточенно наблюдавшего происходящее. Он примостился как раз между дирижерским пюпитром и флейтистом и каждый раз, когда вступала флейта, блаженно задирал подбородок.

Как только репетиция закончилась и музыканты пошли на перерыв, композитор, обернувшись к Толику, спросил:

– Что думаешь?

– М-да, – только и сказал впечатленный Толик и передал Эдисону диск Боба Дилана «Времена меняются».

– Откуда такая роскошь?

– Своровал у одного коммунистического фанатика, что приходил к нам на студию… – выпалил Толик и добавил уже совершенно академично: – Значит, все, что я тут услышал, – исключительно для того, чтобы оформить начальные и конечные титры фильма для детворы?

–Голоса, которые рождает космос, я расшифровываю флейтой и рожком. Ну а расшифровывая, иногда тонально и мелодично передаю поклоны Ксенакису[37], Мессиану[38], Варезу[39].

– Боже мой, как эта музыка далека от идеалов социалистического реализма! – съязвил Толик. – Ну зачем он нужен – этот шум вместо музыки?

– Я тоже об этом подумал, – согласился Эдисон.

– Вообще, знаешь, весьма ярко, – восхитился Толик. – А что будет еще в музыкальном оформлении детского фильма?

– Русский фольклор в исполнении ансамбля Покровского. Оцени, как я тут развлекаюсь.

– Мне бы тоже хотелось так жить! – воскликнул Толик.

– А я хотел бы обсудить с тобой вот что, – загорелся Эдисон, – у меня есть одна идея для твоего бархатистого, с низким тембром голоса. Он может быть очень сильной краской. Ты ведь прочтешь мне каноном в квинту?

– Конечно.

– Недавно, играя на фисгармонии, я стал понимать все совершенно в другом ключе. Наверное, Мессиан начинал с того же, когда садился за орган. Такой опыт оказался волнующим и почти магическим. Когда начинаются движения руками и ногами, сидишь в этом инструменте, словно паук, изготавливая вселенную, а не музыку. Орет со страшной силой этот орган, а у тебя много клавиатур! И ты понимаешь, что музыкальная машина окружает и порабощает тебя. Ты становишься ее роботом внутри вселенского чрева мелодии. В этих фугах на фисгармонии есть сдвиг во времени и в тональности, необходимый для многих голосов у органа, и вот тогда я подумал об особом ходе. Зачастую сочетания нот во времени вызывают диссонанс. Гармония в моем случае не самое важное. Она проигнорируется структурностью и увеличением. И в этом поможет эксперимент с голосом и речитативом – сдвиг во времени, наложение одного голоса на другой. Трюк прост, максимально чистая магнитофонная запись обескуражит зрителя, источник звука будет для него незрим. Родится тонкая иллюзия, будто живой голос вырывается из потустороннего пространства. Первым прозвучит твой низкий голос на ноте соль, с опозданием второй голос на более высокой ноте ре, и снова с опозданием третий – на ля.

– Ступени времени? Обманчивая иллюзорность? Я слушаю тебя и думаю, что это какая-то кабалистика. Сдвиги и потусторонний мир… Додекафония, атональность, хаос. Ну разве это не чернокнижие и еретизм? – напирал Толик.

– Порядок вреден музыке. Она ведь рождается из звука, а звук – провокация времени и пространства. Внутренний дискомфорт наступает оттого, что вокруг много порядка. Он вызывал дикое подозрение и у любого нормального существа провоцирует протест. Нет-нет-нет! Стоп-стоп-стоп! Эта музыка сразу отрубает тебя от радио и от газеты и направляет сознание в состояние свободы от структур, которые тебя окружают. Я начинаю брать шум дождя и задаю себе вопрос, как нормальный человек: это же тоже музыкальные звуки?

– Ты просто собираешь звуки согласно со внутренней структурой и лепишь из них что-то. Но правы и те в Союзе композиторов, кто тебя обвиняет: эти произведения искусства создаются аристократами для аристократов. А что с этого получит фрезеровщик или штукатур? Что получат люди на колхозном току или механизаторы целинных земель?

– Мне жаль фрезеровщиков и штукатуров, – сказал Эдисон. – Жаль, потому что для пролетариев у меня ничего нет.

– А что это за партитура? Что за вещь? – оставив иронический тон, поинтересовался Толик.

–Написано для одиннадцати инструментов и голоса. Принцип прост: столкновение порядка и хаоса. Почти так же, как пирамида майя, созданная великими архитекторами и математиками для безумных жрецов. Партитура долго вызревала, навеивалась совсем неочевидным литературным источником – поэмой Габриэллы Мистраль[40] «Цветочные войны». По правде говоря, она посвящена индейским обрядам военных жертвоприношений, культу Солнца. Поэтому нужны особые приемы озвучивания текста…

– Чему-чему посвящена?

– Да, культу Солнца и