Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
– Я где-то уже слышал это имя.
– Наверное, у вас, в редакции Иновещания? Приходил какой-нибудь индеец-коммунист и рассказывал легенды. Правда, у них всегда кровавый финал, жертвоприношения и прочее. Они ведь верили, что миру для существования необходимы многочисленные жертвы, что только кровь кормит космос…
– Нет, индейцы пока к нам не приезжали. Это я не там слышал. Но где?
Толик задумался и вдруг вспомнил подслушанный разговор тестя и Фитиля. Это совпадение его поразило.
– Ну что же, тогда я должен сказать тебе, что вся моя затея…
Толик уже не слушал рассуждения Эдисона, а с подозрением рассматривал зал тон-студии Мосфильма: огромный киноэкран, ряды пюпитров и стульев, дирижерский помост. Но особенно странно смотрелась застекленная и отделенная от зала окном рубка звукорежиссера: там не было света, она пустовала. Но черный прямоугольник окна притягивал взгляд Толика, и он не мог сказать почему.
Пространство за стеклом внушало нервное чувство присутствия неизвестного, кого-то, кто преднамеренно напоминал о себе, подавая импульсы из-за стеклянной прозрачной перегородки у пульта звукорежиссера. Теперь это неявное существо возникало в намеках, в недосказанности и даже в прямых напоминаниях. Сущность пронизывала зал и адресовала акценты именно ему. Но почему? (Я очень хорошо помню этот момент во время нашего разговора на лоджии в Гаване. Тогда Толик осекся, посмотрел на меня смущенно и спросил: «Вы не считаете меня сумасшедшим?» Я сказал: «Нет». И он продолжил.)
– А давно тебе пришла в голову эта идея с опозданиями и квинтой? – спросил Толик композитора.
– Вчера, когда в Москву приехал знакомый дирижер с Чикагским оркестром и мы обсуждали наши планы, он рассказал о том, что был в Мексике и там слышал историю о Боге детей. А что, собственно?
– Мне хотелось кое-что проверить, – сказал Толик, – иногда так бывает. Кажется, что это, ну, что-то типа дежавю.
– Составлена программа ежегодного концерта Domaine musicale во Франции. В этом году исполнят произведения лишь трех авторов: Веберна, Эдгара Вареза и меня. Там состоится первое полное исполнение «Цветочных войн» за пределами СССР. Ведь я тебе, кажется, говорил об этой вещи? – настаивал Эдисон.
«А может быть, у меня шизофрения и события последних дней и выходка в музыкальной редакции – это следствие распада личности, – думал Толик, – и здесь ни при чем какой-то там… Тонакатекутли…»
Тяжелая дверь в студию резко отворилась, и порыв ветра опрокинул все пюпитры в зале. Толик с удивлением оценил это событие, которое раньше бы даже и не отметил. Он решил собрать партитуры.
– Не подбирай, музыканты сами разберутся, – сказал Эдисон. – А то уходят курить, а дверь плотно не закрывают, вот и получается сквозняк.
– Сквозняк? – удивился Толик. – А откуда здесь сквозняк?
– Старая советская система, еще при Сталине делали этот зал и как-то так спланировали, что здесь всегда сквозняк.
Эдисон пошел закрывать дверь, но, не доходя до нее, обернулся.
– Ты чем-то расстроен, испуган?
– У меня был разговор с одним кошмарным неврастеником – короче, с моим тестем…
– А, старое сталинистское чудовище… – посочувствовал Эдисон.
В этот момент дверь с грохотом закрылась.
– И еще меня выперли с Пятницкой, – признался Толик.
– И как будешь теперь жить? Хочешь, я поговорю с Инцкирвели и ты станешь его секретарем? Ему сейчас такой очень нужен. Он же готовится к премьере «Красного Октября», и цековские бонзы со Старой площади замучили его инструкциями…
– Ну, если ты мне дашь рекомендацию, я буду рад и такому повороту судьбы, – сказал Толик и обернулся на черное прямоугольное окно звукостудии.
2
Толик вышел из проходной Мосфильма и решил не дожидаться троллейбуса до Киевского, а поймать такси. На его счастье, у остановки притормозила «шкода» и девушка за рулем спросила:
– Вам куда?
– До вокзала, – ответил Толик, и они поехали за трешку.
– Вы работаете на Мосфильме? – поинтересовалась блондинка.
Возможно, если бы девушка была потусклее, Толик сказал бы правду, но он решил сказать: «Да».
– А кем, если не секрет?
– Я композитор. Сейчас пишу музыку для чудесного детского фильма «Аленький цветочек». И столько, знаете, проблем с этими бездельниками-оркестрантами. А мне ведь нужно побыстрее все закончить и уехать на фестиваль в Дармштадт.
– Там будет премьера «Аленького цветочка»?
– Да ну что вы! Смеетесь? Там будет исполняться моя оратория «Цветочные войны» в жанре микрохроматической музыки.
– «Цветочные войны»? Как интересно! – включилась девушка. – Это, наверное, уже по Гансу Христиану Андерсену?
И тут уже Толик начал врать в открытую. Он прямо из воздуха и рассказов Эдисона слепил себе фантастическую судьбу и ошарашил шофершу каскадом достижений. Его монолог был смесью самолюбования, желания блеснуть фразой и желания соблазнить девушку прямо сейчас, прямо здесь спровоцировать ее к немедленной близости. Она была просто потрясена. А Толик был потрясен своим перевоплощением, и так сильно, что, только когда они подъехали к Киевскому, он спросил:
– А как вас зовут-то?
– А зачем вам? – насторожилась шоферша.
–Сходим в Дом композиторов или в Консерваторию на концерт Рихтера[41], – предложил Толик.
– Света, – ответила красотка и сама пролепетала цифры телефона, а затем добавила: – А ты занятный. Давай посмотрим друг на друга поближе.
– Расстояние обсудим при встрече, – ответил он и вышел у башни Киевского вокзала.
Секс был для Толика вожделенным искушением. А стратегией он владел головокружительно. Еще до знакомства с Кармен он влюбился в известную теннисистку. Их роман развивался так стремительно, что она пригласила его на дачу, чтобы познакомить со своей сестрой и еще не достигшей сорока мамой.
В тот воскресный день, пока невеста хлопотала на кухне и звонила подругам, Толик, гулявший в саду, сумел «уговорить» и маму, и сестру. Потом, когда они вчетвером пили чай в садовой беседке, вся их болтовня была пропитана смыслами, которые были полностью доступны только Толику, и он переглядывался со всеми.
(В гаванской беседе мы с Толиком достигли предельной откровенности. И тому способствовал ром, принесенный Эмилио. И тут надо сказать, что каким-то образом моему визави удалось восстановить туманные страницы из темного прошлого тестя и Блэкстона-Соколова, поэтому в истории и возникает его странный образ.)
Глава 9
Рыцарь смысла
1937 год. Валенсия.
Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23
1
Утром Соколов попросил у Эйснера ключ от пустого 724-го номера, который он видел накануне, как он предполагал, во сне.
Войдя в комнату, он внимательно осмотрел стол, но ничего особенного не нашел. Стол как стол. Он уже хотел было уйти, как вдруг заметил дату на табеле-календаре. Это было завтрашнее число – 27-е.
