Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
Даже когда он играл с дочерью в теннис, каждый раз, посылая мяч, Соколов вспоминал погибшую любовницу.
5
В тот вечер, возвратившись из Франции в свой валенсийский отель, он заперся в кабинете. На столе вздымались стопки бумаг и депеш. Соколова охватила тоска от череды предстоящих дел и всего того, что его, возможно, ждет.
Едва вынув из кипы документов увесистый сургучный пакет с паспортами и другими личными документами погибших интербригадовцев, он тут же отбросил его от себя, отодвинул «ундервуд» и бакелитовый телефонный аппарат, символ вечной тревоги.
Скрестив по-наполеоновски руки, Соколов впился глазами в висевший на стене портрет Сталина.
Вождь вознесся над картой СССР и строго смотрел на хозяина кабинета. Брови кормчего были чуть сведены, в лице проступала жесткость, твердость. Казалось, сам его взгляд говорил: «Я вам ничего не прощу».
Соколову нравилось это фото. Он помнил тот момент, когда на Съезде победителей в Свердловском зале Кремля фотограф из «Огонька» запечатлел вождя и потом подарил Соколову снимок.
Это было особо дорогое фото. Однажды во время приема он подписал его у самого Иосифа Виссарионовича, и там, на другой стороне, были несколько слов синим карандашом, адресованных лично ему: «У вас большевистская школа: никаких уступок врагу! И. Сталин».
Было в нем что-то, что заставляло Соколова смотреть на него с восхищением. Магическая аура окружала и этот гипнотический снимок. Но иногда, заходя в кабинет и вглядываясь в любимую фотографию, Соколов ловил себя на мысли: «Я абсолютно не знаю этого могучего человека и могу только что-то фантазировать о его жизни и действиях. Он подлинный сфинкс…»
Соколов вынул из кармана украденную золотую безделушку, развернул гербовую бумагу с рисунком и поставил божка на стол. Идол был мрачноват. Большеглазый, с руками, протянутыми вдоль тела, и необычными рядами бусинок на груди. Божок стоял на небольшом постаменте и приковывал внимание.
–Тонакатекутли…Так, значит, для тебя убивали детей? Для тебя приносили жертвы, маленький фетиш кровавых дикарей. Но, видно, в истории всегда так будет: где крови нет – не может быть и славы[31].
Соколов разглядывал Бога детей, пытаясь понять, что теперь с ним делать.
Безделушку точно следовало хранить в каком-то тайном месте, в полости, чтобы она жила там своей жизнью и лишь иногда возникала из ниоткуда и приятно щекотала ладонь, напоминая о поступке в старых пороховых погребах.
Соколов повертел вещицу перед глазами. При свете настольной лампы он решил внимательнее рассмотреть небольшое колесико, блестевшее на грани животика фетиша. Он тронул его ободок указательным пальцем и слегка нажал. В теле фигурки открылась дверца. За дверцей, обложенная разноцветными полуистлевшими шнурочками, плотно лежала маленькая золотая призма.
Соколов вынул ее и, повертев, обнаружил в торце выпуклый знак бесконечности. Он решил протереть его от пыли, чтобы получше разглядеть рисунок, но, как только коснулся выпуклого знака пальцем, в комнате стало темно.
«Диверсия на электростанции? – подумал Соколов. – Когда теперь дадут свет?»
Так было и на прошлой неделе, когда диверсанты взорвали подстанцию…
6
Темень была кромешная. Он и сам был в этом виноват: по его приказу после случая с Богомоловым на окнах повесили непроницаемые гардины. Соколову были неприятны и тягостны расставания у отеля, которые теперь стали традицией и больше напоминали прощание навсегда.
Эйснеру он объяснил это требованием секретности: якобы в домах напротив, за ареной, могли сидеть враги с биноклями и снайперскими винтовками. Никто теперь не должен был видеть, что происходит в его кабинете. Так что в любом случае, когда выключался свет, становилось темно.
Но когда свет вновь вспыхнул, Соколов не поверил своим глазам.
Это было как наваждение.
Он был уже не в комнате вовсе, а стоял перед каменной трехэтажной беседкой со множеством колонн на первом и втором этажах. Беседка была с тремя куполами, в затейливом мавританском стиле, похожа на те, что встречаются в Андалусии и Гранаде. Свет был не яркий, желтый, как в гостиничном номере, а мягкий, почти что восковой.
Монах-капуцин сидел на скамейке, придвинутой к стене беседки, изучая замысловатый макет куба Неккера[32] и сравнивая его с чертежом, лежащим прямо перед ним на мощенном плитами полу беседки. Приставная лестница вела на второй этаж, где боком стоял неизвестный в плаще и шляпе, отороченной страусовыми перьями. Он был похож на карту таро «Король кубков», в раскладе указывающей на то, что он хочет помочь вам или захочет это сделать, если попросить его о помощи. Печальный аристократ наблюдал за погруженной во тьму долиной и горами, похожими на Марронский хребет в Абруццо, в районе Гран-Сассо.
Лицом к Соколову на третьем этаже беседки стояла неизвестная женщина. На ее шее мерцали бусы, голову украшала митра, а силуэт не оставлял сомнения, что это папесса, символизирующая в таро понимание невидимых вещей.
На площадке перед крыльцом беседки услужливый кавалер вел даму с замысловатой двугорбой прической, точь-в-точь графиню Маргариту Тирольскую. Он указывал ей на ступени лестницы, видимо призывая быть осторожной со шлейфом. Кавалер в колпаке с полями был еретиком-катаром[33], как будто с работы Фра Анджелико[34] «Диспут святого Доминика и чудо с книгой».
Время от времени из окон и дверей показывались и исчезали шуты, мошенники, созерцатели. Все персонажи, казалось, были выстроены здесь для какой-то нарочитой сценки или репризы.
Обозрев мизансцену на этажах бельведера, Соколов вдруг заметил, как в маленькой беседке-башенке на третьем этаже из-за спины папессы высунулся еще один тип. Но, едва заметив взгляд Соколова, персонаж шарахнулся прочь и быстро удалился вдоль балконной ограды.
Над крышей здания высоко в небе пылала комета. Она летела навстречу Луне.
Откуда-то шел раздражающий гул, как будто совсем рядом шумел прибой, но моря видно не было, а сам звук напоминал шипение радиопомех. Правда, едва Соколову удалось прислушаться, как он различил отдельные ноты печальной мелодии.
«Где же это я? Сплю ли?» – пронеслось в голове у Соколова.
– Ты в моих владениях, – произнес некто. – Годы я был скрыт от глаз людей и томился одной лишь мыслью, что все, кто верил в меня, все, кто ждал моих наставлений и подсказок, давно уже ушли в мир теней. Теперь же, когда ты освободил меня от скуки вечности, я помогу тебе обрести то, что ты знать не должен.
Фигура из башенки встала перед Соколовым. Это был раскосый индеец в одной набедренной повязке, несколько раз обернутой вокруг тела. Его косы были обмотаны вокруг
