Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Соколов насторожился, но трезвый довод привел его в чувство: это всего лишь лист календаря на завтрашнее число. «А где же предыдущий листок?» – задумался Соколов и увидел его в корзине: туда его и бросил индеец из сна. Мало ли, почему этот листок мог оказаться в корзине, рассудил он и, вынув его, вновь вставил в зажимы табеля-календаря.

Он вышел в коридор и увидел идущего ему навстречу заместителя, Наума Эйснера.

– Александр Михайлович, – сказал тот, когда они поравнялись, – сегодня из Марселя должен был приехать Семенов с двумя сотрудниками, но вчера был шторм, а потом налет с Майорки. Они задержались. Придут в порт Аликанте только ночным рейсом, так безопаснее.

– Зачем ты напоминаешь мне об этом? – спросил Соколов, и опять в голове пронеслось то, что говорил ночью индеец: «Берегись, они будут здесь завтра!»

– Разве я вам об этом говорил? – удивился Эйснер.

– Прости, это было в шифротелеграмме, – соврал Соколов (ведь он же не мог сослаться на индейца) и вернул Эйснеру ключ.

– А вам не кажется, что этот приезд может быть тревожным знаком? – прошептал Эйснер.

Они обменялись выразительными взглядами, и Соколов, подмигнув, предложил Эйснеру идти за собой. Они поднялись на лифте, прошли в сад на крыше, где в кадках стояли кипарисовые деревца и кустики самшита. Соколов нервно закурил, пуская дым в сторону сидевшего на козырьке соседней крыши бронзового феникса, уносившего на своем крыле торжествующего Ганимеда[42] с воздетой вверх рукой. Этот чугунный кудлатый самец раздражал своим торжествующим высокомерием. И хотя отсюда открывались и панорама проспекта, и арена для быков, и фасад Северного вокзала, все же взгляд его возвращался к скульптуре. Древний город многих башен тихим шумом навевал атмосферу угасшего величия, и потому тень Ганимеда казалась Соколову слишком многозначительной, слишком выспренной и навязчиво-карикатурной. Он даже подумал, что таким вот Ганимедом выглядело его недавнее самомнение.

Эйснер же мялся, опустив глаза.

– Вам нравится эта статуя? – пролепетал он, заметив, что Соколов смотрит на нее. – По просьбе Ганимеда Зевс временно помешал грекам захватить Трою…

– Неужели мы поднялись сюда, чтобы чесать языками о прекрасном? – взорвался Соколов. – Говори начистоту!

– Вы же знаете, ну, точно знаете, – тихо затараторил Эйснер. – Теперь же многих отзывают в Москву, и они там пропадают и нет никаких известий. Это уже много раз так было. Как с командармом Богомоловым. Как бы Семенов не стал вашим… Ну, вы понимаете кем.

– А ну-ка стоп!!! – обрезал Соколов. – Я чист перед партией и не боюсь ее суда, пусть даже самого жестокого. Я столько сделал для нее, стольким пожертвовал. Почему ты, Наум, решил, что он едет за мной? У тебя панические настроения. Прекрати истерику. Тебе бы отдохнуть пару деньков на море в Сагунто. Там захолустная идиллия, пляж…

Но Эйснера эти слова не успокоили.

– Будьте осторожны, – предупредил он, – мне бы вас не хотелось потерять.

Соколов кивнул заму, а сам подумал: «А может, и развязка моей глупой истории будет отсрочена, если мой Ганимед попросит моего Зевса?»

Теперь перед ним стали проступать знаки, которых он раньше не замечал, древние мифы стали говорить только о нем, аллегорическая скульптура была иносказанием его опасности, индеец со знаком войны на плече предостерегал его. Все векторы потусторонних мифов указывали на него. И только на него.

2

Наутро Соколов поехал в лагерь интернациональных бригад в Альбасете, чтобы отобрать агентов-диверсантов. В город добрались еще до полудня, и он направился на полигон, что на той самой арене для быков, которая в его памяти была связана с историей убийства Кармен влюбленным тореадором, рассказанную Проспером Мериме.

Заботы отвлекли Соколова от размышлений о визите Семенова, так что день прошел незаметно, а обратно в Валенсию пришлось отправиться только к вечеру следующего. Он, конечно, хотел приехать пораньше и лечь спать, так как знал, что Семенов уже в городе, а этот визит обещал быть неприятным. Волей-неволей они бы встретились и неминуемо вернулись к тому московскому разговору и к ситуации с Войтовой и его назначением, которое по отношению к Семенову выглядело некрасиво. Да просто отвратительно.

Солнце клонилось к закату, когда шофер вывел машину на шоссе, окаймленное однообразным пейзажем бесконечных оливковых рощ и рисовых полей. Дорога не изобиловала поворотами.

Соколов вспоминал все, что было ночью. Он мог бы отмахнуться от экзотического сна и образа индейца, но чутье не давало расслабиться. Своему ремеслу он был благодарен именно за это животное яркое чувство, о котором он, может быть, и не узнал бы никогда, будь он человеком гражданской профессии.

Но еще хуже было то, что у него начался приступ агрессии, едва Соколов вспомнил разговор с Эйснером. Он стал нервно подергивать сжатым кулаком и бить им по обшивке сиденья. Чтобы снять неприятную нервотрепку, Соколов вынул из кармана фляжку фундадора[43] и глотнул. Потом взялся за просмотр валенсийской газеты, но, не найдя ничего путного, задремал.

Его разбудил звон стекла. Водитель резко затормозил.

Соколов встрепенулся и закричал: «Как едешь?!» Но когда шофер указал ему на пробитое пулей лобовое стекло, впал в ярость, снял с предохранителя «вальтер» и, выскочив из машины, пошел туда, откуда, как вычислил, стреляли. Шофер от неожиданности остолбенел.

Соколов бесстрашно шел вперед, пристально оглядывая кусты и камни.

Услышав легкий шорох, он мгновенно повернулся и стал стрелять, пока не кончилась обойма. Потом он хладнокровно вставил новую. В этот миг из-за камней метнулась и побежала фигура. Соколов бросился было преследовать неизвестного, но человек юркнул в кусты и исчез.

– Что ж ты, валенок сибирский, меня не прикрыл?! – возвратившись к машине, орал Соколов на шофера.

– Виноват, растерялся – все ведь случилось так быстро.

Тогда-то Соколову и пришла в голову мысль о Балтасаре, так как его водитель оказался слишком робким. Но на подъезде к Валенсии Соколова охватил страх за жену и дочь. Он понимал, что все еще в шоке после стрельбы на шоссе. Свое геройство Соколов теперь осуждал: ведь он мог просто погибнуть. И что было бы с его семьей?

Индеец – вот кто оказался прав!

3

Когда машина подкатила к отелю, на крыльцо выскочил взмыленный Эйснер.

– Приехал Семенов! – выпалил Наум. – С ним еще два человека. Говорят, что надо с вами что-то обсудить. Весь день сегодня ходят по отелю и вокруг него, чего-то шушукаются.

Соколов кивнул.

– Хорошо. Обсудим. А где поселили Семенова?

– В 724-м номере.

– Хорошо. Мы переговорим с ним за ужином в ресторане. И еще, Наум, распорядись, чтобы в номере Семенова всегда стоял букет живых