Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

– Двадцать лет назад я прошел специальную подготовку, гипнотизируя змей на плато Путорана. Там, в жерле древнего вулкана, мы учились выживать и чуять приближение смерти. И самое важное – понимать семантику патологической человеческой лжи… Ну что ж, будем считать, что все, что вы говорите, – это уклончивая правда, такая же, как тени, бегущие по стене пещеры… – В интонациях гостя чудилась угроза, однако Фитиль философски качнул головой и направился к выходу.

На пороге он резко обернулся к тестю и неприятно улыбнулся:

– Да! Я же совсем забыл, зачем приходил в действительности… Вот, возьмите, здесь приглашение на банкет в Кремле по случаю шестидесятой годовщины Октября. Приходите, товарищи из Политбюро и Комитета хотели бы вас видеть среди ветеранов. Может, с ними и поговорите о Кубе?

Гость протянул дону Балтасару алый пригласительный билет с рельефным гербом СССР и золотым профилем Ленина.

– А что будет в Кремле? – полюбопытствовал Толик.

– Во Дворце съездов премьера оперы Инцкирвели «Красный Октябрь». Арию Ленина исполняет Артур Рэйзен. Я был на генеральной репетиции и прямо вам скажу: поверил, что Ленин может так проникновенно петь. Это потрясающе. Певец смог передать даже легкое и такое обаятельное грассирование Ильича.

– Я прекрасно знаю Артурчика, – изумился Толик. – Он в роли Ленина? Это невероятно! У него же центральный бас.

– Меня это тоже вначале обескуражило, ведь исторически у Ильича был мягкий картавый баритон с легкой, но обаятельной гнусавостью, – стал рассуждать гость. – Однако на партийном собрании первички Центрального аппарата и потом уже на парткоме мне разъяснили, что я был в тисках заскорузлого шаблона и, как солдат боевого караула пролетарской диктатуры, должен смотреть намного далеко вперед. Рэйзен – логичный выбор для центральной премьеры этого года. Все советские артисты мечтают о такой роли. Но ЦК партии ревностно выбирает счастливцев. А то ведь, знаете, какой-нибудь антисоветчик пролезет в эту святую тему, а потом убежит и в Тель-Авиве набрешет с три короба про нас еврейским мудрецам. И пойдет тогда гулять по всем странам мира недобрый слушок о нас с вами. А нам же еще штурмовать великие высоты.

Фитиль, сделав прощальный жест, вышел из квартиры.

Когда дверь закрылась, тесть вернулся в гостиную. Он молча сел в свое антикварное кресло и задумчиво уставился на Толика.

– Что-то случилось? – поинтересовался зять.

Дон Балтасар качнул головой.

– Возможно, случилось. А может быть, еще нет. А где наша Кармен? Опять с кем-то болтает по телефону? Уже очень долго она мусолит всякую ерунду. А наш телефон могут слушать…

Едва он это сказал, как появилась и Кармен.

– Что там можно обсуждать? – заворчал дон Балтасар.

– А кто это приходил? – поинтересовалась Кармен.

– Из райсобеса. – Тесть и Толик обменялись многозначительными взглядами. – С пенсией моей хотят разобраться. Я же начал свой трудовой путь в Испании. Фашист Франко мне документы из Мадрида не пришлет. Он меня не любит. Считает, что я кое в чем виноват… – И тесть погрузился в молчание, давая понять, что разговор окончен.

Вот тогда Толик с Кармен дружно вышли на кухню, и он сказал жене:

– А я-то ведь, кажется, знаю этого человека, который сейчас приходил.

– Откуда? – насторожилась Кармен.

– Я его видел в гостинице «Октябрьской», где он пялился на меня своими змеиными очами.

От этой фразы Кармен стало трясти.

– Ты был там с Сосновским?

Толик кивнул.

– Я так и знала! Это все опасные люди! – в ужасе выпалила Кармен. – Берегись их!

– Прекрати! – Толик прижал ее к себе.

– Ты не понимаешь, что тут творится! – запричитала Кармен. – Демоны прошлого вернулись в наш дом! Они кружат над нами. И ты видел их посланца. Все это не к добру!

– А если я отправлюсь за призраком прошлого? Если я найду безумного идола? – предположил Толик.

– О чем это ты?

– О темном прошлом твоего отца, – вдруг выдал Толик.

– Лучше туда не суйся! – воскликнула Кармен. – Оторвут голову!

Кармен вздрогнула и, вырвавшись из объятий мужа, убежала в слезах. А ошарашенный Толик увидел в окно, как Фитиль в сопровождении четырех тусклых типов удаляется по правой стороне Арбата к гастроному «Смоленский».

Глава 7

Потусторонний друг

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

1

После того, что случилось в Москве, Соколов чистосердечно рассказал жене обо всем, и она оправдала его измену. Она вообще сразу простила его, но Соколову было от этого не легче, он-то чувствовал свою вину. А когда она выступала его адвокатом, испытывал еще большую неловкость.

– Ты ни в чем не виноват, – твердо сказала Мария. – Это все люди с дурным глазом и завистью. Это они. Ты просто наивный идеалист. Они знали, что это может обернуться против тебя.

Он хотел возразить ее абсолютно иррациональной версии, но она оборвала его порыв.

– Ничего больше не говори! Мне ясно, что в наших чекистских главках есть женщины, от которых невозможно отвести глаз. Я знаю, что придумано ошеломляющее зелье, усиливающее влечение мужчины. И если женщина красива, а зелье сильно – устоять невозможно…

Он слушал, соглашался с ее аргументами, но переживал это потом несколько дней. И даже на работе думал, правильно ли поступил. Но все же, взвесив ворох печальных аргументов, твердо сказал себе: «Этой лжи между нами больше нет».

Лжи-то не было, но тень ушедшей беды витала над ними мстительным призраком. И часто Соколов думал об этом, когда наезжал к жене и дочери из Испании в Перпиньян. Гуляя по скверику возле Гранд-отеля, он невольно возвращался к оправдательному приговору жены.

2

В Валенсии в соседнем с Соколовым номере жил командарм Богомолов – скуластый, с волевым взглядом. Соколов часто встречал его в ресторане и на почтамте: они кивали друг другу, механически приветствуя, но ни о чем, кроме погоды, никогда не говорили, да и не полагалось – генерал был «соседом» и представлял в Валенсии интересы Красной Армии. Единственной фразой, которую за все дни жизни в отеле Соколов услышал от командарма, была местная поговорка: «В Валенсии не ждут, а действуют». Богомолов упрекал ею какого-то своего адъютанта, сидя за соседним столиком, и, чтобы как-то завершить свою мысль, командарм неожиданно обернулся к Соколову и спросил: «А вы что думаете?»

Тот не ответил, а просто пожал плечами: в чужие разборки Соколов никогда не встревал и советов «соседям» не давал.

Богомолов открыто жил со своей испанской переводчицей Мерседес Мантидо. Она часто щеголяла рядом с ним в отлично скроенной кожанке и напоминала