Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин
И вот в номер Соколова постучал Эйснер.
– Александр Михайлович!
– Ну что там?
Он открыл дверь номера и увидел Эйснера с пакетом в руках.
– Пришла шифрограмма из Москвы. Содержание ее деликатно и должно быть передано вам.
Эйснер сунул Соколову незапечатанный пакет с расшифровкой.
Соколов развернул бумаги и прочел: «Строго секретно. На днях в Москву будет отозван командарм Богомолов. Официально целью его отъезда будет заявлен перевод на другую работу. Постарайтесь, не вызывая его подозрений, отправить за ним до испанской границы группу лиц, которые будут негласно следить за ним и во Франции, а затем в удобный момент передадут наблюдение Семенову и его группе, которые уже в Париже, откуда вместе с генералом отправятся в порт Антверпен, и на корабле „Свирь“ состоится его арест».
Соколов положил телеграмму в ящик стола и вышел в ресторан. Там он и встретил Богомолова, что-то жевавшего в углу. Они кивнули друг другу, и вдруг генерал сам подсел к Соколову за столик, чем сильно удивил.
– Саша, я знаю, что вы много ездите и в курсе всех дел, что тут творятся. Не могли бы вы сказать, с чем связано то, что сейчас за мной наблюдают лица, которых я наблюдать за собой не просил? И потом, вы поймите: у вас тут своя, конечно, специфика, а у нас своя.
– Мы в чужой стране, где достаточно угроз и для вас, и для меня, – успокоил его Соколов. – Вы же понимаете, что враги хотели бы нанести нам урон.
Богомолов со скепсисом и даже презрением выслушал сказанное и вдруг разоткровенничался:
– Вы получаете шифрограммы из Москвы, и я подозреваю, что про меня там что-то есть. Ну ведь так? Да?
– О вас ровным счетом ничего, – пробормотал Соколов.
По взгляду Богомолова он увидел, что командарм ему не поверил, но и не ушел, а стал нервно ерзать на стуле и вдруг, максимально приблизившись к уху Соколова, забормотал:
– Моя Мерседес волнуется – у нее недоброе предчувствие. Я, честно говоря, даже и не знаю, зачем понадобилась такая спешка с моим отъездом, она вносит неразбериху в налаженную работу. Всю ночь голову ломал.
– А я вам завидую, – сдержанно произнес Соколов. – Вы возвращаетесь в Москву. Там наверняка будет что-то интересное предложено. Столько дел еще предстоит сделать…
– Вы серьезно так думаете? А я вот думаю, что нет. Вы вообще читаете наши газеты? Хочу быть с вами откровенным – в Москве происходит что-то непонятное и тревожное. И тут Мерседес, хоть она и не знает наших дел, права, когда говорит мне: «Коля, я боюсь за тебя».
– Я надеюсь на лучшее.
– И ничего вас не тревожит? Вы что, думаете, это обойдет вас стороной? И не только вас, но и вашу жену и вашу дочь? Не надейтесь!
– Послушайте, Николай, я прошу вас не переходить черту. Мои близкие – это моя забота. Думайте о своих.
– Желаю вам спокойных снов!
Богомолов встал из-за стола и удалился. Однако на выходе из ресторана задержался и обернулся на Соколова.
3
– Я не знаю, что будет, Мерседес, – сказал командарм. – Твое волнение передалось и мне. Я мужчина и военный и, наверное, не должен себя так вести, но не могу понять, почему у меня появилась дрожь в пальцах. Я раньше-то ведь всегда был собран, и на фронте тоже. Там меня ничего не пугало. Но сейчас…
– А Соколов? Что он тебе посоветовал?
– Он себе на уме, и это понятно. Но в его глазах я прочел, что они готовят мне какую-то гадость…
Послышались шуршание, чмоки, потом женское постанывание.
Соколов остановил магнитофонную ленту и сказал Эйснеру:
– Сделайте расшифровку, но в Москву пока не отправляйте. А вот топтунов за Богомоловым пошлите. Пусть проводят его до Парижа, а там передадут Семенову и его людям.
– Семенову? – переспросил испуганно Эйснер. – Вы думаете, командарм больше не вернется?
– Я ничего не думаю и ничего не знаю! – вспылил Соколов. – Будем заниматься каждый своим делом, а не строить гипотезы о том, кто вернется, а кто не вернется.
– Значит, командарма мы больше никогда не увидим? – помрачнел Наум.
– Не паникуйте вы раньше времени. Может, все изменится и ничего не случится.
Эйснер остановился у подоконника и стал нервно постукивать по нему пальцем. Затем раскрыл окно и вдруг резко обернулся к Соколову и прокричал:
– Смотрите!
Соколов подошел к окну и выглянул: он увидел, как у гостиничного подъезда Богомолов прощается с военными советниками, окружившими его. Он что-то говорил Мерседес, обнял ее, но она разрыдалась. Он бросился ее утешать, потом вынул из кармана какой-то конверт, наверное с деньгами, и насильно впихнул в карман ее кожанки. Затем нервно сел в автомобиль и уехал.
Его коллеги из военного аппарата мрачно смотрели вслед удалявшейся машине. Потом они обернулись и все разом взглянули на окно Соколова…
4
Слова Богомолова заставили Соколова задуматься о своей семье, жившей в Перпиньяне. И хотя в тамошнем уютном отеле было комфортно, хотя в окна их номера был виден романтический сад с римской развалиной, идиллия была невозможна: дочь мучилась суставным ревматизмом и ее приступы сводили супругов с ума, особенно когда температура повышалась до сорока и бешено колотилось сердце. Ее тело сводили судороги, и наступали мгновения беспомощности. Дальше его компетенция не простиралась, а уступала высшим силам.
Девочка оказалась перед лицом медленно надвигавшейся смерти, которая то и дело пыталась досрочно прорваться к своей жертве. Французский врач, которого они вызывали, не делал долгосрочных прогнозов, ссылаясь на то, что в таких случаях все зависит от человека, а болезнь может развиваться очень долго, но неизбежно превратит ребенка в развалину.
– Вы же видите, у девочки непроизвольное подергивание мышц лица, ног и рук, похожее на нервный тик. И все это постепенно приведет к кардиту и полиартриту, а там – к полной неподвижности и пороку сердца, – пророчил ревматолог.
– А что же потом? Когда пройдет недуг? – наседал на него Соколов.
– Вряд ли этот недуг пройдет, так что радуйтесь каждому дню, – откровенно резюмировал врач.
Вот чем жил их тихий мирок, временный приют в захолустной Южной Франции, в двух шагах от сонной Ривьеры.
Когда приезжал Соколов, они все вместе выбирались на пляж и долго шлепали босыми ногами по песку, купались, играли в лаун-теннис – проводили дни скорее как заезжие американцы, так как на людях всегда говорили по-английски.
От Испании Перпиньян отделяли всего двести километров живописного
