Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Плохая была мысль, из тех, что быстро материализуются. Сколько бы Лихо ни был неприятен человек, зла он ему старался не желать. Видать, прав был Дрёма, когда утверждал, что всякий меняется под давлением обстоятельств, среды, необходимости, да иногда и по собственному желанию. Стал же сам Дрёма, ходок и, как это принято говорить, бонвиван, преданным мужем. Вот и Лихо подобрел.
– Евграф Поликарпович Бирюч, так я понимаю? – Лихо сбросил чужую потную руку и посмотрел на собеседника сверху вниз. – Не имею чести быть с вами знакомым. Действительный статский советник, член Синода Нестор Нимович Лихо.
Обычно к своему чину Лихо был равнодушен, даже досадовал немного, ведь от чина и должности зачастую проблем больше, чем прибылей, но сейчас выделил его особо, указывая на огромную разницу между столичным чиновником и провинциальным журналистом. Но Бирюч оказался к подобному невосприимчив.
– Вы не откажите, ваше превосходительство. – Пухлые губки на круглом румяном лице сложились в сладкую улыбочку. – Пара слов для упокоения, так сказать, народа. О, значит, кровавом убийстве в слободе.
– Идет следствие, – спокойно ответил Лихо, кивнул коротко, прощаясь, и, развернувшись на каблуках, направился в свой кабинет.
– Постойте, ваше превосходительство! – Бирюч нагнал его уже в дверях и снова цапнул за локоть. Предвкушением пахнуло, а еще – селедкой и какой-то застарелой, неудовлетворенной завистью.
– Вы свою пару слов получили. – Лихо взял журналиста за рукав, руку с локтя своего снял и указал на дверь. – Уходите, любезный Евграф Поликарпович, не мешайте работать.
– Так и я работаю, ваше превосходительство, – продлил сладкую улыбку Бирюч. – Всяк свой хлеб ест. Может, тогда пара слов о помощнице вашей? Скандал-то какой! Вдова нашего убийцы-полицейского теперь на палача его работает. Хотя, слов нет, женщина она эффектная. И молодая совсем.
Лихо поднял взгляд и увидел Олимпиаду в паре шагов за спиной Бирюча. На щеках ее на мгновение вспыхнул румянец – от смущения или гнева, и не уловить сразу, а потом она скрестила руки под грудью и сказала холодно:
– День добрый, Егор Петрович.
Бирюч обернулся, мазнул по Олимпиаде сальным взглядом, да и ушел ни с чем.
– Теперь пакость какую-нибудь напишет, – проворчала Олимпиада, закутываясь в шаль, точно пытаясь укрыться от витающего еще в приемной сального журналистского взгляда. – Я с кикиморой говорила.
– С кикиморой? – переспросил Лихо, на мгновение – давно не бывало такого – утративший нить разговора. Все ему ящик дорожный мерещился.
– Вы, Нестор Нимович, что-то бледны очень. – Олимпиада покачала головой. – Вы же не завтракали. Я сейчас все принесу, а дела как-нибудь полчаса подождут.
Лихо кивнул, вошел в свой кабинет и окна распахнул, впуская гомон, птичье пение и особенный, совершенно летний запах. Дух сирени совсем уже выветрился, белым шиповником запахло, и этот аромат Лихо нравился в отличие от запаха сортовых роз. Ягодами пахло. Сахаром.
– Блины остыли совсем, так я с ними блинник сделала. – Олимпиада плечом открыла дверь, вошла бочком и поставила поднос на столик. – Неважно вы что-то выглядите, Нестор Нимович…
– Давно вы этого борзописца знаете?
Олимпиада голову к плечу склонила, прикидывая.
– Лет, думаю, двадцать. Я была совсем маленькая, когда его отец сюда из Москвы перебрался. И звали тогда господина Бирюча Евграфа Поликарповича – Егором Петровичем Кузнецовым. С Мишкой… С Михайло Потаповичем за одной партой сидел. С ним что-то не так?
– Просто любопытствую, – отмахнулся Лихо, принимаясь за завтрак. Первый кусок блинного пирога, прослоенного сметаной с земляникой, он умял молча, потом вытер пальцы, чаем запил и спросил: – Что за кикимора?
– Домашняя. – Олимпиада и сама села, чашку чая взяла в ладони, а смотрела поверх нее, поверх плеча Лихо куда-то в окно. – Не местная, в Загорске пару недель. Хотела в заброшенный дом вселиться.
– И что же?
– И какая-то неведомая сила ее оттуда вышвырнула.
– Неведомая сила? – усмехнулся Лихо.
– Ее слова. Кикимора перепугалась и больше туда не лезла. Говорит, что ничего не видела и не слышала, но, думаю, лукавит. Она еще придет в участок, ей вселиться куда-то нужно.
– Напишем в Синод, – кивнул Лихо и вернулся к завтраку, который, впрочем, ему опять не суждено было закончить.
Дверь открылась, и в кабинет протиснулся Мишка, несущий целую гору всяческих папок, иные тоненькие, в два листа, а иные почти лопались от распирающих их бумаг.
– Привезли тело из леса, Нестор Нимович, – объявил Мишка и голодным глазом посмотрел на блинник.
– А это что? – Лихо кивнул на бумаги.
Мишка посмотрел на папки как-то недоуменно, словно в первый раз увидел, и кивнул:
– Я, Нестор Нимович, в архив зашел, взял дела о пропавших за последние несколько лет. Вдруг отыскали кого? Женщина это, в черном платье, а когда умерла – точно неизвестно.
– Хороший лес, – кивнул Лихо, – заповедный. Со временем смерти у нас будут проблемы. Вещи какие-нибудь нашли?
– Платье, по платью и определили, что женщина. Кое-какие мелкие вещицы. Кости в мертвецкой, и все вещи там же. А лешак проклятый собирается жалобу подавать, что мы ему поляну разрыли.
– Милости просим, – кивнул Лихо, вытер пальцы от сметаны и масла и поднялся. – Идемте.
– Могу я с вами пойти?
Лихо посмотрел на Олимпиаду с интересом. Отчего это ее любопытство обуяло? Решила себя проверить и в мертвецкую спуститься?
– Вы, Олимпиада Потаповна, мертвецов не боитесь? – спросил Лихо с иронией.
– Нет, Нестор Нимович. И я могу быть вам полезной.
– И чем же, Олимпиада Потаповна? – спросил Лихо дружелюбно.
– А вы, Нестор Нимович, в женских нарядах хорошо разбираетесь? Потому что, могу вам сказать, Мишенька в лучшем случае в ситцах.
Мишка фыркнул, слегка покраснел, сгрузил папки свои на стол и вышел, демонстративно не вмешиваясь в разговор. Лихо же улыбнулся:
– А идемте, Олимпиада Потаповна, может, вы и пригодитесь.
На пороге в мертвецкую она все же замешкалась, и Лихо ощутил легкий страх, волнение и досаду на себя за эти волнение и страх. Вдохнув полной грудью, Олимпиада шагнула в комнату и сразу же обхватила себя за плечи. Не из страха, а просто холодно было.
– Вот, Нестор Нимович. – Егор Егорович сделал широкий жест, приглашая в свое мрачное царство. – Извольте видеть.
Он не любил работать с костями, они немногое могли рассказать. Гадатель бы, пожалуй, еще извлек что-то из бренных останков, но медик мог только руками развести: женщина, мертва довольно давно.
Кости были сложены на одном из столов, металлическом, а рядом – на соседнем,
