Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

Тихо было. Гроза совсем близко подобралась к Загорску, над рекой мелькали то и дело зарницы, а над горами небо было черным, как сажа. И ни единого дуновения ветерка, между тем – знобко. Олимпиада плотнее закуталась в шаль и с благодарностью оперлась на предложенную руку.

– Могу я быть вам еще полезной?

– Пока нет, Олимпиада Потаповна, – покачал головой Лихо. – Дела мутные, и не знаешь, как подступиться.

– В столице, наверное, по-другому…

Лихо негромко рассмеялся:

– Понятия не имею, Олимпиада Потаповна, я в столице сыском не занимался, там у меня другие заботы. Здесь же… Девочка меня беспокоит, Семенова.

– Думаете… – Олимпиада запнулась. – Думаете, она в дом забежала?

– Она должна быть напугана, – кивнул Лихо. – Кто бы ни ворвался в дом той ночью – что бы ни ворвалось, – это был кто-то, способный разбить головы четырем девицам. И быстро, ведь бежать они не успели.

– Кроме Светланы. – Олимпиада покосилась на Лихо. – Что, если это она?

– Молоденькая девица разбила головы четырем своим сверстницам, равным по росту и силе? – усмехнулся Лихо. – И что, ни одна не сбежала, тревогу не подняла? Нет, Олимпиада Потаповна, если Семенова и была организатором, убивала не она, а кто-то повыше и посильнее. И, чувствую, где бы сейчас ни скрывалась девчонка, она в опасности.

– Меня дом беспокоит, – призналась Олимпиада. – И этот рассказ кикиморы.

– Вы ей поверили? – поинтересовался Лихо и сразу же добавил: – Нет, Олимпиада Потаповна, я в ваших суждениях не сомневаюсь. Просто… Больно уж невероятный рассказ выходит. «Неведомая сила», надо же! И от кого мы это слышим? От нечисти.

Олимпиада поморщилась.

– О, – Лихо улыбнулся. – Вы, никак, из тех, кто слово «нечисть» не переносит. Да только, поверьте моему опыту, нечисть и есть.

– Не в этом дело, – покачала головой Олимпиада. – Просто мне показалось, что она действительно была напугана. И судить ее рано, вы не находите?

Лихо ответить не успел. В этот самый момент полыхнула молния, небо раскололось почти над самыми их головами, и дождь хлынул, словно из треснутого корыта. Лихо крепко сжал руку Олимпиады и бросился через улицу, надеясь укрыться под козырьком мелочной лавки. И снова небо совсем рядом раскололось, а мостовая вдруг сделалась скользкой, такой, что нога Олимпиады поехала, каблук треснул, а с ним вроде бы щиколотка. Боль пронзила ногу.

– Что за невезение! – Олимпиада руку высвободила и к ноге склонилась. Было больно.

Лихо опустил глаза, на каблук отломанный посмотрел, на испачканный в грязи подол платья и в особенности – на ногу. Глаза его сверкнули, как зеркало, а затем потухли.

– Подождите здесь, Олимпиада Потаповна, – сказал он спокойно. – Я найду извозчика.

И нырнул под дождь. Олимпиада под козырьком встала, оперлась плечом на столб и постаралась на больную ногу не наступать. Так она стояла минут пять, и тяжелые капли дождя разбивались о деревянную балюстраду, так что в лицо летела мелкая морось. Пахло совершенно упоительно – ночным садом, травами, лесом и еще чем-то особенным, чем – и слов не подобрать. Если бы нога не болела, Олимпиада, может, в пляс бы пустилась под этим дождем. Сильные грозы, случалось, сводили ведьм с ума.

Наконец появился Лихо на пролетке, помог Олимпиаде в нее забраться и сюртук свой ей на плечи накинул галантно, хотя особой нужды в том не было. И дома были уже минут через десять.

– Компресс сделайте, Олимпиада Потаповна, – велел Лихо строго, помогая ей добраться до диванчика. – И по лестницам не бегайте. И спать ложитесь, завтра делами займемся. Я поздно вернусь.

– Куда вы? – спросила Олимпиада прежде, чем успела прикусить язык.

Лихо усмехнулся.

– Продолжать расследование. Лешака допрошу и семью его, в управление их пригласить едва ли получится, а ночью в лесу, быть может, станут посговорчивее.

Краска едва не залила лицо Олимпиады. Что ей в самом деле за забота, куда это Лихо по ночам ходит? Да хоть бы и в бордель!

Компресс Олимпиада и в самом деле сделала, с целебными травками, которые должны были снять боль и опухоль, так, что к утру все будет лучше прежнего. Посидев немного, Олимпиада на часы посмотрела, да и принялась морс варить, только все сегодня из рук валилось. Сахару сыпанула слишком много, отчего морс был сладкий, точно сироп. И земляника попалась недозрелая, хотя собирала ее Олимпиада Потаповна лично вчера утром и каждую ягодку выбирала. Вышел морс сладкий, но совершенно безвкусный, Олимпиада развела его водой, бросила туда щепоть пряностей и на подоконник села.

Из сада тянуло запахом дождя и леса. А еще кот сидел под самым окном и смотрел на Олимпиаду огромными круглыми глазами. В темноте они мерцали зелено, но не как у обычного кота.

– Пусти, голубушка, – сказал вдруг кот тихим вкрадчивым голосом. – Мне хозяина видеть надо. Послание для него.

– А… нет хозяина, – выдавила Олимпиада.

Не то чтобы говорящий кот был такой уж диковиной. И все же отец и брат Олимпиады, обернувшись, утрачивали почти способность говорить и уж точно не способны были на этакое важество. А кот еще и улыбался, демонстрируя приличных размеров клыки.

– Войти-то можно?

– Д-да, конечно. – Олимпиада посторонилась, и кот одним красивым прыжком оказался на подоконнике и в комнату спрыгнул.

Был он немаленького размера, почти с дворовую собаку – уж всяко больше привычных загорских котов, дымчато-серый, с белыми лапками – точно в носки обутый – и с белым галстуком. И ошейник на горле с какой-то безделушкой, обычно коты такого не позволяют. Вспрыгнув на лавку, кот вылизал лапу, продолжая разглядывать Олимпиаду.

– Э-э-э… Что за послание? Как вас зовут, простите?

Честное слово, с котом Олимпиада разговаривала не впервые, но вот имя прежде спрашивать не приходилось. Загорские мышеловы ей не отвечали.

– Барс я, – кивнул кот, – для друзей, прекрасная сударыня, просто Барсик.

– Олимпиада… Потаповна. Может быть, молочка?

Кот облизнулся, после чего грустно вздохнул:

– Не могу, голубушка, при исполнении я.

– Так что за послание? От кого?

– От хозяина моего, Василия Тимофеевича, – ответил кот таким тоном, словно это все объясняло. – Надобно передать изустно лично в драгоценные Нестора Нимовича уши.

– Он позднее должен быть, – сказала Олимпиада. – Может быть, все-таки молочка? Вы же вроде сейчас не при исполнении, а так только, Лихо дожидаетесь.

Кот задумался, пару раз лизнул лапу, ухо вымыл и наконец согласился, что молоко лишним не будет. Наливать его в блюдце Олимпиаде показалось не слишком-то вежливым, поэтому она наполнила чашку, поставила ее подле кота на лавку, а сама села возле стола. Любопытство ее мучило, и Олимпиада не знала, как же подступиться к вопросам, которые