Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Сзаду пень да колода, нам путь да дорога, – пробормотала Олимпиада, но сирень не расступилась, и морок – если то был он – не пропал. Дороги нигде видно не было. – Я за рекой, ты за другой, нам не встретиться с тобой.
Заговор от покойника тоже не сработал, а цветы только злее стали. Вверх взметнулся целый ворох мелких белых цветов и бросился в лицо Олимпиады, норовя забить ей нос, рот, запорошить глаза. Пришлось закрыть лицо передником, а потом и вовсе снять его и сверху накрыться вместо платка.
Сирень становилась все злее, но и Олимпиада не стала оставаться в долгу. Она отмахнулся от цветов, оттолкнула ветки, одну переломила, и в лицо ей плеснулась горячая кровь. Сирень истекала ею, точно живое существо. Вот ветка хлестнула Олимпиаду по затылку, а еще одна – втрое толще – ударила поперек живота, заставляя согнуться пополам. Олимпиада упала на колени, бормоча беспомощно совсем уж неуместное: «С лесу пришло, на лес пойди, с ветру пришло, на ветер поди, с народу пришло, на народ поди».
Жар опалил затылок и, как показалось Олимпиаде, косу ей срезал. Вниз посыпались мелкие ветки и сухие цветки. Под ладонями оказались деревянные мостки, и водой потянуло, тиной, гнильцой. Олимпиада подняла голову и увидела совсем близко в свете фонаря желтые кубышки. И ветки сирени, которые осыпаются в воду и вопреки всему идут на дно, точно железные.
Сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди, в висках стучало, и кровь шумела в ушах, но морок пропал, вернув Олимпиаде ее рассудок.
– Поднимайтесь. – Лихо сжал ее локоть, заставляя встать.
Олимпиада покачнулась, глянула на него и зажмурилась. Огненный меч – на плеть больше похож, на вытянутый язык огня, с мечом ничего общего – отражался в серебристых зеркальных глазах члена Священного Синода, и страшен он был в эту минуту, хотя и нелеп в чем-то. Волосы его растрепались, в них запутались цветы и ветки, на левой скуле царапина, также серебром поблескивает, костюм щегольской измят и испачкан, воротник будто бы обожжен. Нелеп и страшен.
Олимпиада зажмурилась.
– У вас кровь. – Лихо принялся вытирать, не спросясь, лицо ее платком. – Вы глаза-то откройте, Олимпиада. Я вам зла не желаю.
– Кровь не моя, – тихо сказала Олимпиада.
– На щеке – ваша, – удовлетворенно, словно кровь эта очень ему нравилась, сказал Лихо. – И на губе. Это вас так матушка разукрасила?
Олимпиада открыла наконец глаза. Лихо ее рассматривал. На Олимпиаду многие глазели – видать, красивая уродилась. Тот же шельмец-воришка в поезде. Но у Лихо взгляд был другой. Тут и слов не подобрать. И от этого взгляда Олимпиада смутилась больше, чем от похотливого рассматривания, которым всякий раз удостаивали ее приятели мужа.
– Вы в порядке, – удовлетворенно кивнул Лихо. – Не злитесь только, нет ничего хуже злой ведьмы.
– Я не ведьма больше, – напомнила Олимпиада.
– Вам, конечно, лучше знать, – усмехнулся Лихо.
И то верно, с кем она спорит? Священный Синод на ведьмах собаку съел, и не одну.
Олимпиада огляделась, но теперь, когда огненный меч исчез – он, а вовсе не фонарь, освещал затону, – видно было плохо. Небо затянули тучи, вдалеке пророкотал первый раскат грома, и спустя полминуты хлынул теплый весенний дождь, застучал по земле, по веткам, по спокойной воде затоны.
– Идемте отсюда. – Лихо взял Олимпиаду за локоть и потянул за собой вверх по влажному склону.
Сарафан был длинный, она в нем путалась, поскальзывалась, а неудобные сапожки вязли в грязи. Наконец, когда выбрались на верхнюю кромку обрыва, оказалось, что дождь разошелся не на шутку. Пришлось укрыться под раскидистой ивой, пережидая первый удар непогоды. Зябко стало, холодно. Лихо стянул сюртук, накинул его Олимпиаде на плечи, а сам замер, скрестив руки на груди.
– Спасибо, – сказала Олимпиада.
– Поняли вы, что произошло? – спросил Лихо.
Олимпиада покачала головой.
– Я к бабке своей шла, в лес. Ночь, тихо, безлюдно. И вдруг – сирень повсюду. И сирень эта… – прозвучало донельзя глупо. – Сирень эта на меня напала.
– Сирени, Олимпиада Потаповна, в городе куда больше, чем следует, – кивнул Лихо.
– Когда я сломала ветку, – продолжила Олимпиада, – та закровоточила.
– Хорошо, что вы целы.
– Хорошо, что вы оказались поблизости, – возразила Олимпиада. – А не то я бы, пожалуй, утонула.
Лихо на это промолчал. Дождь между тем немного притих, да и гроза стороной обошла город, и молнии сверкали уже где-то надо горами.
– Идемте, Олимпиада Потаповна, я вас домой отведу, – предложил Лихо.
– Нет! – Слово это, короткое и хлесткое, вырвалось у Олимпиады непроизвольно. Она тут же пожалела. Слово это выдало весь ее страх, всю досаду, все нежелание возвращаться домой или же идти к бабке. Хотелось здесь остаться, под деревом, а то и вовсе сгинуть в омуте, присоединиться к глупой мавке Ненюфаре и ее подружкам.
– Прекратите! – Лихо стиснул до боли ее руку. Пальцы его были холодны и влажны от дождя. – Вот еще удумали! Который раз помышляете о самоубийстве? Тоже мне, горе нашли! Так, горюшко.
– Что вы как конек-горбунок? – разозлилась Олимпиада.
– Э, нет, Олимпиада Потаповна, это вы тут барышня кисейная. – Лихо стиснул ее руку, потянул ее за собой под мелкий, моросящий дождь. – Подумаешь, силу потеряли, матери испугались. Тоже мне беда!
– А что же? Скажете, беда – это недуг или, там, смерть? – фыркнула Олимпиада.
– Ненависть, Олимпиада Потаповна, – сухо сказал Лихо. – Вот ненависть – настоящее несчастье, а все прочее можно так или иначе перенести.
– Я ведьма в десятом, а то и двадцатом поколении, – ответила Олимпиада, чуть задыхаясь из-за слишком быстрого шага. – Нам к ненависти не привыкать, жили и в те времена, когда жгли нас каленым железом, в проруби топили.
Лихо немного умерил свой шаг, повернул голову, краешком тонких губ улыбнулся – горько.
– Когда вас ненавидят, Олимпиада Потаповна, то это не беда. Всегда есть кто-то, кто любит вас. Куда страшнее, когда вы ненавидите. Как круг вокруг себя провели из этой ненависти, и она все сильнее сжимается, душит, пока совсем вас не уничтожит. Вот это беда. А вам, считайте, повезло.
С этим Олимпиада согласиться была не готова, но промолчала. Они прошли мимо ее дома, тихого,
