Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Итак. – Лихо взял ножик и принялся очинять гусиное перо. Писать он, впрочем, предпочитал металлическим, с вишневым держателем. – Поделитесь-ка, Савва Игнатич, интересной историей. Что за тела мы нашли в вашем погребе?

– Ну так, – нарочито просторечно, разыгрывая глупого деревенского мужика, начал трактирщик. – Подрались мужики маленько, до поножовщины дошло. Так мы их в погреб и сволокли, схоронить на холодке-то, пока дохтур ваш не осмотрит. Мы ж с понятием.

– С понятием, – кивнул Лихо. – Это несомненно. Вот только скончались ваши гости дня три тому назад, пора бы уже сообщить в управление, тем более что до нас пешком минут двадцать неспешной прогулки. Загорск – город маленький.

Хозяин быстро и неискренне перекрестился.

– Да вот те крест, батюшка! Дел-то! Делов-то сколько у нас! И потом, малехонько позабыл я.

– Что позабыли, Савва Игнатич? – неподдельно изумился Лихо. – Что у вас в погребе три покойника? Хватит врать, любезный. У вас так мертвечиной пахнет, что не только мой нос или господина Залесского – любой почует, у кого насморка нет.

Трактирщик, кажется, наконец-то почувствовал неладное и заволновался. По крайней мере в этот раз он перекрестился по-настоящему истово. Но Лихо был не черт, потому креста отродясь не боялся.

– Уведите его, – велел Лихо городовому, замершему в дверях. – В камеру. И Залесского ко мне.

– Ничего не нашел, – посетовал Мишка, входя. – Все как в рот воды набрали, ничего не видели, ничего не слышали и знать ничего не знают.

– А вот скажите, Михайло Потапович, кто среди городских властей прикрывает хозяина «Длинной версты»?

Мишка нахмурился, потом головой покачал.

– Это мне неизвестно, Нестор Нимович.

– И даже неинтересно? – усмехнулся Лихо. – Вот что, Михайло Потапович, идите-ка вы домой, отдохните, а завтра мы с новыми силами и со свежей головой упырем займемся. А я у генеральши Ивановой поужинаю, там все собираются. Вдруг почую что-нибудь.

Уже надев шляпу, Лихо обернулся.

– Да, и вот еще. Я попросил Олимпиаду Потаповну поговорить с Лиснецкой, коль скоро они были знакомы. Доброго вам вечера.

Не дожидаясь реакции Мишки, Лихо вышел, кликнул извозчика и назвал адрес генеральши. Ужины Екатерины Филипповны были на весь Загорск известны. Меню предлагалось французское, замысловатое, где зачастую привычные для русского вкуса блюда назывались по-заграничному. Вместо супа было непременно консоме, вместо фаршированного перца – пти-фарси, а вместо пирога какой-нибудь тарт. Генеральша и изъясняться пыталась по-французски, то и дело переделывая родные слова на изящный заграничный манер, и уличить ее в мошенничестве мог, пожалуй, один только Лихо. Всех прочих загоржан французский язык волновал крайне мало.

Дом Ивановых располагался в самом центре, был красив, даже изящен – обставляла его с большим вкусом матушка генерала, увы, в последние годы совсем постаревшая и даже выжившая из ума. Лихо ни разу с ней не встречался, но, честное слово, посмотрел бы на даму, украсившую комнату в русском стиле прекрасными лубочными картинками, изображающими откровенно сказочные сюжеты. Увы, старая госпожа Иванова уже года полтора на людях не показывалась, а по словам Мишки, до того несколько лет дряхлела и заговаривалась. Генеральша пока комнаты не трогала, только добавляла к ним безвкусные детали, вешала слащавые картины и расставляла повсюду фарфоровых пастушков и пастушек.

Впрочем, сама собой генеральша была хороша. Лихо, трезво оценивающий людей, как произведения искусства, называл ее самой красивой женщиной Загорска. Но это было до того, как он встретил Олимпиаду Штерн. Несмотря на горе, подавленность, утрату сил и вдовий наряд, от Олимпиады Потаповны пахло цветами. От генеральши буквально несло французскими духами и фальшью.

– Ах, ель супри видеть вас, ваше превосходительство! – позволил бы этикет, генеральша бы руки ему целовала. Чинопоклонство, процветающее у людей ограниченных, в ней принимало просто чудовищные масштабы. – Вы у нас гость тре редкий. Ах, кель кадо!

Лихо поцеловал ее пухлую, пахнущую сладко сиренью ручку, раскланялся с генералом – мужчиной по-своему видным, но каким-то беспомощно-бледным на фоне великолепной Екатерины Филипповны.

Был на вечере и городской голова – Миль, маленький, кругленький, похожий на бильярдный шар, с выдающейся лысиной и округлым пузиком. Казалось, он перекатывается из дома до работы, затем на вечера в приличных семьях и обратно. Был голова истовым христианином, еще старой школы, говорят, отец его симпатизировал раскольникам и поносил новые порядки. Ведьм и всякую нечисть Миль – досадно, и не вспомнить его имени-отчества – терпел, но у себя не привечал, и генеральша старалась пореже звать почтенных Соседей на свои вечера. Купцы были, банкир, директор местного театра – унылого заведения, где из года в год ставили Фонвизина и Грибоедова, кажется, не зная других драматургов. Еще кто-то из служилых людей.

Сиренью пахло.

Прогуливаясь по комнатам, беседуя с огромным количеством людей, Лихо пытался за этим горько-сладким, невероятно интенсивным запахом, пропитавшим весь город, уловить гнилую плоть. Кто-то из этих достойных людей, избегающих, дабы угодить Милю, водить дружбу с подобными Залесским, не брезгует, однако, человечиной. Еретики ли они или же обычные люди, на которых нашло помрачение?

Проклятый запах сирени!

От сильных запахов Лихо всегда мутило, и мигрень начиналась. Подобное чувство вызывали у него обширные водоемы. Вроде и не было в его бурной биографии ничего с водой связано: сроду не топили его, и плавал он, надо сказать, неплохо. И все же вода вызывала у него тошноту, и головокружение, и проклятую мигрень. Особенно – море, необъятное и беспокойное. Именно поэтому пришлось ему в свое время отказаться от поездки через океан в Америку. Нет уж, когда научатся люди строить летательные аппараты, вот тогда он и прогуляется на другой конец света.

Как же проклятой сиренью пахло! А еще – духами генеральши Ивановой.

– Чудесный аромат, – сделал комплимент Лихо, мечтая оказаться как можно дальше от этой комнаты.

– Лёрижан коти, – разулыбалась генеральша, счастливая от похвалы. – Сделаны а Пари, ваше превосходительство. Не правда ли, тре манифик парфюм?

– Dégoûtant, – ответил Лихо с вымученной улыбкой.

Из-под пряного запаха духов пробивался знакомый запах гнилости и мертвечины. Кажется, он нашел покровителя «Длинной версты».

* * *

Сегодня к ужину приехала бабушка Ефросинья Домовина, яга самая настоящая. Если мать свою Олимпиада немного опасалась, побаивалась ее властности, нетерпимости и нежелания – а также и полного неумения – выслушивать других, то бабка… бабка была ведьма из ведьм, и ничто другое для нее не существовало. Женщина, ведьмой рожденная, должна была служить одной только силе. Дозволяй того закон, и она жарила бы младенцев, усадив их на лопату и запихнув в печь. По счастью, желания Государя бабка