Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Может быть, и еретица, – кивнул Лихо. – Во всяком случае, трактир пользуется покровительством у городских властей, и хозяин его обнаглел настолько, что ни Бога не боится, ни черта, ни Священного Синода.
– Но ведь… ересно же не выучишь так запросто? И потом… – Олимпиада запнулась. – Потом, разве еретик – не покойник?
– Попадались мне в Вятской губернии еретики вполне живые, – заметил Лихо. – Но вы в целом правы, Олимпиада Потаповна, и это-то и не дает мне покоя. Нюх у меня сильный, я едва ли ошибся. Во всяком случае, прежде вы за Екатериной Филипповной ничего не замечали?
Олимпиада покачала головой и лишь спустя минуту спохватилась, что не очень-то вежливо это выглядит.
– Нет, Нестор Нимович, – ответила она поспешно. А потом и еще одно пришло ей на ум: поздно уже, а она в чужом доме, да еще и явилась без приглашения. А мать с бабкою, наверное, уже ищут ее, разозлившись. Олимпиада поднялась поспешно. – Я пойду, Нестор Нимович, если голова ваша прошла.
Лихо поднялся.
– Благодарю вас, Олимпиада Потаповна, за помощь. И, надеюсь, вы помните о своем обещании поговорить завтра с барышней Лиснецкой.
– Я… да, как вам будет угодно.
Лихо взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону ладони горячими сухими губами, вызвав странное, почти потустороннее чувство. Жутко стало, точно в бездну глянула. Олимпиада отстранилась.
– Доброй ночи, Нестор Нимович.
– Доброй ночи, Олимпиада Потаповна.
* * *
Доброй ночь не была, это уж точно. Еще рассвет не наступил, едва-едва конь белый и всадник его тоже белый показались над лесом, касаясь копытами верхушек деревьев. Лихо поклонился им, и коню, и всаднику, и пробудился от стука в дверь. Пришлось вставать с неудобной, слишком мягкой для него, привычного к жесткой полати, перины, надевать халат и спускаться вниз.
На пороге стоял Мишка, дурной, всклокоченный, с фонарем в руке.
– Беда, Нестор Нимович! Савва-то Сторожок помер!
– Как помер? – спросил Лихо, впрочем, и сам уже чуя ответ. Плохо помер, больно и стыдно.
– Повесился.
– На чем это он, позвольте, Михайло Потапович, узнать, в нашем остроге повесился?
Мишка развел руками.
– Подождите, я оденусь. – Лихо оставил Мишку внизу, быстро взбежал по лестнице и наскоро оделся. Впрочем, всегда он выглядел с иголочки – и сам бы захотел, а не растрепался. Поправив галстук так, чтобы хоть что-то сидело криво, Лихо спустился вниз. С подставки берестяной взял он зонт. Небо светлело, солнце уже поднималось над горизонтом, но чутье подсказывало, что скоро дождь пойдет. – Рассказывайте, Михайло Потапович.
Дело выходило странное, даже нелепое. Арестант повесился в камере при полицейском отделении на собственном поясе. Прицепил один его конец к крюку под потолком – на него прежде, пока здание не было электрифицировано, вешали лампу, – на втором петлю сладил, на табурет залез и повесился. И это при том, что строжайшим образом осматривались все, в камеры попадавшие, отнимались у них пояса, шнурки, повязки, браслеты, даже крестик нательный снять могли. Нет, крестик при себе держать – дело святое, а вот шнурок от него изволь отдать. И как при всем этом мог на поясе повеситься хозяин ямского трактира – тут не мог ума приложить не только Лихо, давно отвыкший от русского разгильдяйства (в столице полицейская работа, в которой он принимал деятельное участие, была налажена справно), ни Мишка, ни даже дежурный. На нем лица не было, все краски схлынули, и одни только глаза остались, серые, испуганные. У дежурного была дочка на выданье и еще трое – мал мала меньше, и утрать он работу… Паника заполняла комнату, и смердела она побольше сирени, которой пропитался город.
– Рапорт, – коротко приказал Лихо и отправился осматривать камеру.
Тело трактирщика уже вытащили из петли, и он лежал на нарах в приличествующей мертвецу позе: прямой, с руками, на груди перекрещенными, с закрытыми глазами.
– Кто трогал тело? – спросил Лихо, оглядывая подчиненных. Люди в большинстве они были неплохие, но зачастую действовали, исходя из некоего абстрактного «блага», которое выше правды. Ничто не было выше правды, даже справедливость. – Кто из вас трогал тело?!
Голос Лихо не повышал, но этого и не требовалось. Его и так боялись, и боялись всегда, даже если не знали, что именно он из себя представляет. Вот и теперь – застыли, закаменели, потупились. В пол смотрят.
– Я жду, – сказал Лихо сухо.
– Н-никто, ваше превосходительство… – промямлил один из дежурных.
– Да что вы говорите? А это вот благолепие кто создал? – Лихо кивнул на тело.
– Ну так… висел он уже таким вот образом.
– То есть? – уточнил Лихо, озадаченный.
– Так и висел, – встрял второй дежурный. – Руки на груди скрестил, глаза закрыл и в петлю влез. К смерти, должно быть, подготовился.
– Очень интересно… – Лихо склонился и осмотрел покойника внимательнее. – Из каких он? Христианин?
– Креститься и поклоны бить челом любил, – кивнул вконец осмелевший дежурный. – И божился через два слова. Но крещен, думается, не был. Иначе побоялся бы.
– Разденьте его, – распорядился Лихо.
Покойнику с трудом разогнули руки, расстегнули рубаху и отпрянули. На посиневшей безволосой груди синими чернилами выведены были странные значки, штрихи и будто бы насечки. Один из дежурных перекрестился, второй забормотал заговор от злых сил.
– Тостефна, – Лихо коснулся рисунка, но силы в нем не почувствовал. – Угомонитесь, это всего лишь гальдрстав. Толку в него немного, если, конечно, какой-нибудь заезжий исландец не наложил все по правилам. Часто тут у вас исландцы гостят?
Дежурные дружно замотали головами, но ближе так и не подошли. Зато Мишка склонился над телом ниже, внимательно изучая нанесенный рисунок.
– Здесь еще, Нестор Нимович.
Второй рисунок на ребрах с левой стороны состоял из перекрещенного прямоугольника и еще полдюжины пересекающихся линий.
– Вот как, значит. – Лихо и второй рисунок тронул пальцами, и снова ничего не почувствовал. – Вот этот, на груди, ерунда полная: защищает от лис. А второй куда интереснее.
– Зачем он? – спросил любознательный Мишка.
– Для вызова драугов, Михайло Потапович, – ответил Лихо и, достав платок, брезгливо вытер пальцы. Прикасаться к трупу было отчего-то неприятно.
– Кого, Нестор Нимович?
– Злых призраков. – Лихо бросил платок на край нар. – Идемте, нужно отправить одно послание. А вы отнесите тело в прозекторскую. Я хочу знать о жизни и смерти этого человека все.
До кабинета шли молча. На месте Лихо закрыл окно, чтобы только избавиться от запаха сирени, и потребовал чаю. Чай
