Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
А наутро ее сторонились даже целители – вдруг заразная? Нет, целители сторонились неявно, проявляли профессионализм свой расхваленный, осматривали, общупывали, трубками тыкали, травами окуривали. Да только пуст сосуд.
Телеграмма пришла, когда Олимпиада почти смирилась со своей участью и даже начала ей в чем-то радоваться. Обессиленная, она мужу больше не интересна. Отправит ее куда-нибудь в глушь, век свой доживать, да разве только посетует, что нету у ведунов славного христианского обычая неугодных жен в монастырь ссылать. И монастырей нет. А, пожалуй, Олимпиада была и на монастырь согласна. Есть ведь и такие обители, куда всякого принимают, лишь бы жил он честно, зла другим не желал, трудился. Она учительницей может стать, у нее всегда это неплохо выходило. И почерк у нее хороший. А еще она умеет на машинке печатать быстро и чай заваривает крутой, горький, проясняющий мысли. И уж точно знания никуда не делись, и все свойства трав ей известны.
А тут та телеграмма: «Василий убит ТЧК Возвращайся немедленно ТЧК Мама». Видно, душевный разлад Акилины Залесской был велик, раз она так подписалась: «мама». Не было в ней ни тепла, ни любви, ни жалости, и «мамой» отродясь она не была. И в телеграмме явный звучал приказ, которого нельзя было ослушаться. Чуть позже пришло письмо от Мишеньки, обстоятельное, честное. Соболезновать брат не стал, знал – нет никакого смысла. Рассказал, как есть: уличен Василий Штерн, мастер-ведьмак, в кровавых убийствах, устроенных им ради утроения силы. Убийства эти расследовал специально присланный из Петербурга член Священного Всемудрствующего Синода, Штерна уличил, поймал и казнил, как положено. Душа Василия оказалась черна, как деготь, в сосуд запечатана и в Петербург отправлена, а тело сожгли. Туда ему и дорога.
Синод Олимпиада, как и всякая российская ведьма, почитала глубоко – возможно, даже больше родной матери. И в самом деле, туда ему и дорога.
Она покинула пансионат, купила себе несколько приличных траурных нарядов и перебралась в Ялту, где провела еще несколько месяцев. Вдове сочувствовали, а легенду Олимпиада сочинила слезливую, как раз для романов и сплетен. Но и там нашла ее мать своей телеграммой, на этот раз совсем короткой, в одно слово: «Домой». Еще пару раз Олимпиада переезжала с места на место, но спустя шесть месяцев поняла, что дальше бегать нет мочи. Того и гляди матушка потеряет терпение и лично явится, вся в гневе, в ступе, пестом погоняет, помелом следы заметает, ветер кроны елей гнет. Только урагана в Крыму не хватало и какого-нибудь цунами. Олимпиада отправила ответную телеграмму «Еду» и села на поезд.
В прежние времена она и сама бы в ступу села, хоть это и не самое удобное средство передвижения, зато исконное, самое подходящее для потомственной яги.
В поездах, которые сменялись один за другим, пока от Крыма Олимпиада ехала до маленького провинциального Загорска, она дремала. Сны были странные, холодно в них было и страшно, точно в погреб спускаешься. И плесенью пахло. Ведьмы снам не верят, знают, как легко навести их, заморочить спящего, обмануть. Но тут вот становилось жутко.
И мальчишка еще этот противный. В прежние времена Олимпиада прокляла бы его и позабыла. Теперь же он засел в памяти, стал ненужным доказательством ее слабости.
На вокзале встретила Олимпиаду Акилина Залесская, окинула холодным взглядом и принялась, потеряв к дочери всякий интерес, командовать носильщиками. Олимпиада сделала шаг в сторону, и ее окружил сладкий запах сирени, которой заросло все вокруг. Весна. Только – холодно. И страшно. Как в погребе.
* * *
Осмотр тела ничего нового не дал. Мужчина – местный молодой бездельник лет двадцати трех, перебивающийся случайными заработками – был совсем обескровлен, впрочем, не было у него ни единого прокола на теле, через который кровь могли бы высосать. Больше он напоминал какую-то мумию, пролежавшую века в песках пустыни и потому высохшую.
– Стас Дикой, – Михайло Потапович зашелестел страницами своего блокнота. – С первой нашей жертвой не знаком и связей не имеет.
Лихо обошел тело, принюхиваясь, но ничего не уловил. Мертв был мертвец, мертв, как… да как мертвец. Пуст, высосан до капли, до самого донышка. Не только крови в нем не было, а жизни вообще.
– Только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа.
Лихо обернулся и посмотрел на говорящего. Это был православный священник средних лет, дородный, крепкий, с проседью в бороде. Голос у него был звучный, приятный и быстро привлек к нему внимание всех зевак.
– Ваша правда, святой отец, – согласился Лихо. – Нестор Нимович Лихо, начальник уголовного сыска.
Руки он не подал, но поклонился учтиво, касаясь пальцами полей котелка. Священник оглядел его внимательно с головы до ног.
– Отец Иона, настоятель церкви Косьмы и Дамиана. А вы, батюшка, из каких будете?
– Член Священного Синода, – ответил Лихо, спокойно выдержав пристальный взгляд.
Отец Иона крякнул уважительно.
– Рад знакомству, ваше превосходительство. Если позволите, я бы с вами побеседовал о Стасе Диком, прими Господь его душу.
– Из ваших был? – спросил Лихо.
– Куда там! – сокрушенно покачал головой отец Иона. – Не из наших, да не из ваших. Безбожник, одно слово. Никого не чтил, ни Бога, ни Черта не уважал. Может, вы, ваше превосходительство, чайку откушаете?
Чаю Лихо хотелось отчаянно, вот уж каламбур. Хорошего крепкого русского чая, с сахаром, с лимоном, да чтобы, горячий, он обжигал губы. Или, может быть, зеленого китайского, чуть прохладного. Обычно он не принимал такие предложения в ходе службы, но давно уже знал: собственные маленькие желания лучше удовлетворять. Для всех лучше.
– Прошу вас, святой отец, без чинов. Просто – Нестор Нимович. А это мой помощник, Михайло Потапович Залесский.
– Вы из каких Залесских будете? – оживился священник. – Не ваш ли батюшка лесными делами заведует?
– Так точно, святой отец, – смутился Мишка. Упоминание обоих родителей его неизменно смущало.
– Хороший человек отец ваш, – кивнул отец Иона, – прямой и честный. Ходит он ко мне на праздничную службу. Один, к сожалению, но тут уж ничего не попишешь.
Мишка покраснел еще сильнее.
Отец его, насколько знал Лихо, хоть и был оборотень, крестился в юном возрасте и Бога почитал искренне. А вот жена его и теща были – ведьмы старой школы, зла не замышляли, но в церковь не заходили. Мнение на сей счет Михаила было Лихо неизвестно.
От близости церкви он, однако, не расплавился и не испарился, был весьма любезен
