Письма из тишины - Роми Хаусманн

И, разумеется, он защищал бы свою вторую дочь. Пытался бы отвлечь ее от чувства вины. Повел бы на ярмарку и купил ей яблоко в карамели, надеясь снова увидеть ее улыбку. Он продолжал бы любить ее, возможно, даже чуточку сильнее, чем раньше, потому что теперь она осталась у него одна. Кроме жены, она – все, что у него теперь есть. Он не позволил бы, чтобы той злополучной ночью закончилась и ее жизнь тоже.

– Ты все вспомнил, – говорит София.

Взрослая София, та, что сейчас сидит рядом со мной на влажной траве. Она всхлипывает, плачет – совсем как тогда. Говорит, что не хотела, что именно она писала мне те письма – потому что боялась, что я все вспомнил. Вспомнил о том, что случилось с Джули. И что мои воспоминания могут подвергнуть нас всех опасности. Той самой, от которой мы двадцать лет пытались уберечься любой ценой. Говорит, что теперь все разрушено. Все, все, все пошло прахом, Райнхард узнал о письмах и больше ее не любит. София говорит, что хочет умереть, и просит похоронить ее здесь, рядом с сестрой.

Джули… Теперь я и сам помню, где находится место. София ошиблась всего на метр. Я ползу туда, к могиле моей Джули, ползу по мокрой траве; колени становятся мокрыми, ладони – грязными, но какая теперь разница? Все и так кончено. София ползет следом, а я уже начинаю голыми руками выдергивать пучки травы.

– Не надо, папа, – рыдает она. – Прости меня, мне так жаль, так жаль…

Она заваливается вперед, потом переворачивается на бок и сворачивается калачиком, как младенец, и я вспоминаю, какой крошечной она была, когда родилась. Настоящий червячок. Вспоминаю, как мы с Верой боялись, что она не выживет. А теперь она хочет умереть. Хочет умереть по своей воле – после того, как в младенчестве боролась за жизнь изо всех сил. После того как мы с Верой сделали все возможное, чтобы эта жизнь у нее была.

Я прекращаю копать. Подползаю к Софии и крепко прижимаю к себе.

– Я защищу тебя, – шепчу я. – Не бойся, малышка, папа тебя защитит. До самого конца…

ФИЛ

Дорогой Фипс!

Я пишу тебе это письмо, потому что пришло время поставить точку. Как ты знаешь, у меня болезнь, из-за которой я забываю свою жизнь. Не какие-то незначительные мелочи, как это бывает у многих людей моего возраста, а целую жизнь. Порой стоит как следует напрячься – и все, что я хочу вспомнить, возвращается сразу. Но порой на это уходит больше времени. Что-то возвращается по кусочкам, что-то – целиком. И уже сейчас я должен извиниться, Фипс. Хотя, по-хорошему, извиняться я должен не перед тобой, а перед Лив, но ее больше нет. Остался только ты – единственный, кто еще хоть как-то связывает меня с ней.

После того, что случилось у озера с этим Вегнером, после того, как я испугался, что действительно найду у него в багажнике свою дочь, а вместо нее увидел бедную собаку… После того как я понял, жизнь скольких людей изменилась после исчезновения Джули… После того, как я ударил Вегнера и теперь снова жду иска… Короче говоря, в тот вечер у озера весь груз последних двадцати лет вырвался наружу – и у меня в голове что-то щелкнуло, как старый тумблер.

Теперь я все помню, Фипс. Теперь я снова все помню и хочу рассказать тебе, прекрасно осознавая, что ты не сможешь – и не должен – оставить это письмо при себе. Пришло время положить конец этой истории. Пришло время восстановить справедливость.

Закончи репортаж, Фипс. Сделай это ради Лив. И расскажи людям, как все было на самом деле.

Правда в том, что Джули умерла. Умерла в ту самую ночь, когда якобы исчезла. И это я убил ее, Фипс, – я, ее собственный отец. Я застал ее, когда она в очередной раз пыталась выбраться из окна, чтобы встретиться со своим парнем. Я ужасно разозлился – совсем как тогда, у озера. Фипс, ты и сам видел, на что я, к несчастью, способен, когда теряю контроль над собой. Я был в таком бешенстве, что для Вегнера все могло закончиться куда плачевнее.

И той ночью с моей Джули было то же самое. Я толкнул ее в приступе ярости. Она упала, упала так неудачно, что ударилась головой о ступеньку. Перелом основания черепа. Смерть была мгновенной. Даже я, врач, ничем не смог ей помочь.

Я – и только я – инициировал похищение. Моя жена ни о чем не знала, а София и подавно – она же была совсем ребенком.

Я был трусом, Фипс. Я испугался. Только что я потерял свою дочь, а вместе с ней – и бо́льшую часть жизни, и теперь хотел сохранить то, что у меня осталось, – жену и вторую дочь. Я не мог посмотреть им в глаза и признаться в том, что натворил. Потому и придумал историю с похищением. Я солгал полиции и воспользовался слухами о причастности Даниэля Вегнера, чтобы отвлечь от себя подозрения. Для убедительности я поехал к нему домой и избил на виду у журналистов. В конце концов, именно этого ожидают от взволнованного отца, правда? Я даже нанял частного детектива. Я знал, что он ничего не найдет, но хотел, чтобы моя история выглядела как можно правдоподобнее. По той же причине отправился на телешоу, критиковал полицию – иными словами, делал все, что делал бы отец, дочь которого похитили. Он был бы злым, отчаявшимся, готовым на все. Злость и отчаяние мне изображать не пришлось – я действительно был злым и отчаявшимся. Только вся моя злость была направлена исключительно на меня самого.

Я глубоко сожалею, Фипс.

Я глубоко сожалею о том, что втянул Вегнера в этот фарс. Пожалуйста, покажи ему это письмо, чтобы он знал. Мне ужасно стыдно.

Профессор доктор Тео Новак

P. S. Я похоронил Джулию у озера. Вы найдете ее там, где растут ирисы, болотные гладиаторы и щелкунчик.

ТЕО

Моя Вера всегда говорила, что истинная суть человека заключена в его сердце, и глубоко внутри, в своем сердце, я уже тогда знал, что она права. Но я бы никогда в этом не признался, потому что каждый день имел дело с десятками сердец,