Письма из тишины - Роми Хаусманн

журналист, чтобы выйти на мой след. Таково последнее желание моего отца: я должна жить. Должна быть счастлива и воспринимать второй шанс не просто как возможность существовать, а как возможность жить по-настоящему. Я должна извлечь из своего второго шанса максимум – ради папы и мамы, ради Рихарда и Леони, внучки, с которой папа так и не успел познакомиться, ради моей сестры Джули, у которой я отняла жизнь, которую теперь проживаю. И – прежде всего – ради самой себя.

Папа… я стараюсь изо всех сил.

Мои волосы снова рыжие, и я даже немного прибавила в весе. По вторникам я вожу Леони на занятия по плаванию для малышей, а по средам – на кладбище, к могиле, где покоятся ее бабушка, дедушка и тетя.

Рихард меня простил – по крайней мере за то, о чем знает: за письма, которые я писала отцу, и за связанную с ними ложь. Осознание того, какой удивительный человек со мной рядом, только укрепило мою решимость: я буду ценить свою жизнь. Буду защищать ее до конца своих дней. Со всей любовью. Со всей силой. Со всей решимостью.

Даниэль Вагнер тем временем дал интервью. Съемочная группа приехала к нему домой и поговорила с ним о том, каково это – десятилетиями жить под гнетом ложных подозрений. В этом, в отличие от остального, моей вины нет. Мои родители могли бы публично заявить, что Вагнер ни при чем, что он не имеет отношения к исчезновению Джули, но вместо этого решили воспользоваться им, чтобы замести следы. Родители сознательно принесли в жертву чужую жизнь – ради меня, но и ради себя тоже. Их решение спасти меня было не только проявлением любви, но и актом эгоизма: родители хотели защитить не только меня, но и то, на чем держался весь их мир, – семью.

Жизнь – она…

…возможно, просто цепочка лжи, которую мы рассказываем друг другу – не потому, что мы злые, а потому что мы люди. Со своими светом и тьмой внутри.

Жизнь – она…

…в моей маленькой Леони на качелях, которые Рихард повесил на ветку старого дуба в саду. Леони радостно болтает ножками и заливается смехом, когда я качаю ее. В моем любимом муже, который гремит чашками за открытой дверью на террасу – варит нам кофе.

– Тебе звонят! – кричит он.

Я в ответ кричу, чтобы ответил сам. У меня сейчас нет времени, я занята, я счастлива в этот октябрьский день, похожий на июньский, – лето промелькнуло слишком быстро, мы потратили его на ссоры, страхи и бесконечные разговоры.

– Кто это был? – спрашиваю, когда Рихард выходит из дома.

Я настолько сосредоточена на Леони, что он почти тычет мне телефон в лицо, прежде чем я понимаю: кто бы там ни был, ему недостаточно передать что-то через Рихарда – он хочет говорить со мной лично. Со смехом закатываю глаза и беру трубку.

– Кофе готов, – говорит Рихард, снимает Леони с качелей и целует меня в висок, после чего уходит обратно в дом с дочкой на руках. Он прекрасный отец. Лучший, какого только можно пожелать. Такой же, каким был мой.

– Алло, – говорю я в трубку.

– А, здравствуйте, – отвечает мужской голос. – София? Это Фил Хендрикс, бывший напарник Лив Келлер из подкаста Two Crime. Лично мы не знакомы, но, возможно, Лив обо мне упоминала…

– Фил, да, конечно. Мне очень жаль, что… Ну, вы знаете.

Он мгновение молчит, а потом говорит:

– Да, это тяжелая утрата, но… такова жизнь, наверное.

Я издаю согласное «м-м».

– Впрочем, не мне вам говорить, – добавляет он. – Но к такому невозможно привыкнуть, правда? И не хочется верить. Знаете, мой самый близкий друг покончил с собой. Мне понадобилось почти двадцать лет, чтобы смириться с тем, что человек, которого я ценил больше всех на свете, добровольно ушел из жизни. А теперь еще и Лив…

Я морщу нос, удивленная тем, что этот совершенно не знакомый мне тип решил вывалить на меня историю своей жизни.

– Да, ужасно, – отвечаю с неловкостью. – Наверное, мы никогда по-настоящему не знаем, что у человека на душе. Даже у самого близкого. Так… чем я могу вам помочь, Фил?

– О, надеюсь, многим. Полиция вернула мне вещи Лив – ее записи, телефон… Так я и получил ваш номер.

– А, понятно. – Свободной рукой хватаюсь за одну из веревок, на которых держатся качели.

– Да, и… честно говоря, в материалах полный хаос. Но я надеялся, что вы могли бы помочь мне кое в чем разобраться.

– Я? – почти машинально качаю головой, пусть он и не видит. – Даже не представляю, как я…

– Давайте встретимся. Скажем, завтра?

– Послушайте, Фил. Дело моей сестры закрыто. Вы знаете, что произошло, – в конце концов, это вам мой отец отправил свое признание. Вы зачитали его в своем подкасте и, насколько я поняла по ажиотажу в СМИ, неплохо на этом заработали. Я все понимаю. Наверное, это здорово – получить такой эксклюзив, да еще и по делу, которое двадцать лет считалось одним из самых странных и загадочных в истории немецкой криминалистики. Но, по-моему, пора остановиться.

Чувствую, как руку, сжимающую веревку, начинает сводить от напряжения. Я разжимаю пальцы и машу Рихарду, который жестом показывает, что кофе остывает.

– О нет, дело совсем не в этом, – говорит Фил Хендрикс. – Речь не о вашем отце и не о вашей сестре.

– А о чем тогда?

– Об этом я бы хотел поговорить лично. Итак, встретимся завтра?

– Но я же сказала…

– Завтра, София, – перебивает он, и тон его не оставляет места для возражений.

Глубоко вдыхаю и говорю:

– Хорошо. Давайте встретимся у вас. Скажем, в одиннадцать? В это время мой муж отводит дочку на развивашки. Но сразу предупреждаю – у меня мало времени.

– Три-пять минут.

Я замираю.

– Простите?

– Это я к слову, раз вы про время заговорили. Три-пять минут – примерно столько нужно, чтобы умереть от нехватки воздуха. Например, при удушении.

– Простите… Я… боюсь, не понимаю, о чем вы.

– Это все ваш отец, София. Он сразу сказал, что Лив ни за что не покончила бы с собой. И знаете что? Думаю, он был прав.

– Вы хотите сказать… Вы же не думаете, что Лив…

Он издает протяжный вздох:

– Возможно, я ошибаюсь, такое уже бывало. Но… я не могу выкинуть из головы последний день Лив, понимаете? Сначала она была у вашего отца. Потом вернулась домой и отправилась наверх, на чердак, чтобы продолжить работу. А потом – это я знаю от вашего отца – она