Человек-кошмар - Джеймс Х. Маркерт
– Я был в коконе.
Миллз свесил ноги с кровати и замер, когда от этого движения у него закружилась голова. Вряд ли ему удалось проспать долго до того, как его разбудили. В палате, кроме Сэм, находились отец Фрэнк, медсестра, что привела его сюда, и врач, которого он прежде не видел.
– Он тащил ее до сарая по траве. Уже зашитую в кокон. И разговаривал с ней. Словно это была прогулка по парку. – Миллз схватился за голову, борясь с подступающей головной болью.
Уши были крепкими. Темно-коричневыми и гладкими на ощупь, словно шелк.
– Эдвард Крич.
– Да. Эдвард Крич. – Блу положила руки ему на плечи, заставив посмотреть на нее. – Ты выкрикивал его имя, когда мы тебя будили. Кто такой этот Эдвард Крич?
– Крикун. Он сказал девочке, что она следующая. Что Крикун похитит ее из больницы, как сделал в конце книги.
– Ее охраняют наши люди, – сказала Блу. – Никто не сможет ее забрать.
Миллз пристально посмотрел на Блу.
– Но он настоящий, Сэм. И он где-то там, снаружи.
Ранее
С момента исчезновения Девона прошло уже две недели, когда достигший на днях восемнадцатилетия Бен застал отца плачущим у окна гостиной – его кресло было придвинуто так близко к стеклу, что колени касались подоконника.
В лежавшей на бедре левой руке отец держал стакан, наполовину наполненный бурбоном. Судя по покрасневшим глазам, это была уже не первая порция. Его правая нога тряслась, каблук ботинка двигался вверх-вниз, как поршень, – очередной его способ справиться с тревогой.
Два месяца назад детский кошмар Майкла Букмена – тот самый, от которого Роберт избавил сына в десять лет, – внезапно вернулся, и это добавило Блэквуду проблем еще до момента пропажи Девона.
Майкл Букмен смотрел на залитый лунным светом лес.
– Иди сюда, Бенджамин.
Сердце Бена подпрыгнуло. Он считал, что ему удалось остаться незамеченным, подсматривая за отцом из коридора. Приблизившись, Бен взглянул на лицо Майкла, наполовину освещенное светом от камина. На нем застыло стоическое выражение, по щекам струились мокрые дорожки, а густая борода выглядела так, словно служила единственной цели – ловить текущие в этот момент из глаз слезы.
– Однажды ночью, когда я был ребенком, – голос отца дрогнул, – мне приснился особенно страшный кошмар. Крики были такими громкими, что прибежавшие к моей постели родители увидели, как у меня из ушей идет кровь. – Он дотронулся до правого уха четырехпалой правой рукой. – Я так сильно зажимал уши и сопротивлялся шуму, что у меня лопнули барабанные перепонки.
Бен вспомнил висевшую у них в подвале картину. Репродукцию полотна Эдварда Мунка под названием «Крик». В очередной раз пытаясь объяснить ему странности Майкла, Роберт рассказал, почему эту картину теперь хранили внизу. Раньше она висела в коридоре, ведущем в атриум, – именно там ее разместил в 1917 году Бернард Букмен, большой поклонник этого норвежского художника. Но когда Майкл в детстве впервые ее увидел, то решил, что изображенное на ней лысое, уродливое, пугающее лицо смотрит именно на него. Наблюдает за ним. Кричит на него. В ту же ночь ему приснился кошмар о фигуре на картине, о том, как она зажимает уши, будто испытывая боль. Тогда Роберт объяснил сыну, что полотно символизирует отчаяние. На самом деле, Майкл, человек на картине не кричит. Крик звучит вокруг него, по всему Осло. После этого кошмар стал повторяться. Являвшееся к Майклу существо получило прозвание «Крикун». Однако в его снах у Крикуна не было рта. Он издавал звуки, которые могли слышать только дети, и они приходили к нему в лес, где Крикун их и съедал.
Бен спросил дедушку Роберта:
– Как же он их ест, если у него нет рта?
– Об этом тебе лучше спросить своего отца. Это же его кошмар.
Страшные сны преследовали Майкла на протяжении двух месяцев, пока Роберт наконец его от них не избавил. Пока не запер этот кошмар в одной из своих книг. И тот спокойно стоял на полке, пока однажды ночью его не выпустили. Специально, как был уверен Майкл. И он даже знал, кто это сделал.
Потягивая бурбон и не отрывая взгляда от окна, Майкл сказал Бенджамину:
– В Германии картина известна под названием Der Schrei der Natur.
«Крик природы». Бен и так это знал. Ему объяснил Роберт.
– В Норвегии ее знают просто как Skrik.
«Крик».
Майкл сделал очередной глоток, на этот раз такой большой, что стакан в его гротескной четырехпалой руке почти опустел. При рождении природа наделила Майкла Букмена не только заячьей верхней губой, но и шестью пальцами на левой руке, в дополнение к лишь четырем на правой. Лишний мизинец, по всей видимости, должен был быть справа. Оставшиеся на месте двух отсутствующих пальцев на левой руке шишки каждый раз притягивали взгляд Бена. Толстые наросты рубцовой ткани на них напоминали годовые кольца на спиле дерева. Устав от издевательств в школе, двенадцатилетний Майкл однажды вернулся домой после уроков, взял из подставки мясницкий топорик и отрубил оба мизинца на левой руке. Отцу он тогда сказал, что теперь его руки одинаковые. По четыре пальца на каждой.
– Он там. – Майкл Букмен кивнул в сторону окна.
– Кто? Девон?
– Нет. Крикун.
– Дедушка Роберт сказал, что кошмары…
– Он лжет. Кошмары становятся явью. И мой сейчас прямо там. Не верь ему, Бенджамин.
– Ты просто ему завидуешь, – сказал отцу Бен. – И мне тоже. Что у нас так много общего. Ты всегда был таким. – Он чуть было не назвал его папой, но произнести это слово искренне у него никогда не получалось, оно всегда звучало вынужденно, торопливо, словно треск ударившегося о гранит стекла. – Ты всегда ревновал нас.
Годами это оставалось невысказанным, и теперь, когда Бен наконец озвучил свои мысли, ему показалось, будто с сердца свалился огромный груз.
Отец, однако, никак не отреагировал на сказанное – лишь допил одним махом свой бурбон, так и не оторвав взгляда от темной ночи за окном.
– Можешь любить его сколько влезет, Бенджамин. Но никогда ему не доверяй.
Бен стоял рядом и мечтал поскорее сбежать из комнаты, пусть даже это получится так же неловко, как было с его приходом сюда несколько минут назад. Но уйти не вышло.
– Он кричит из леса, – сказал Майкл. – И его крик могут слышать только дети. Самые любопытные идут на звук. – Он вытер
