Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– Мы тут по старинке бытуем. – Янтарев заметил удивление гостя и снизошел до объяснений. – Новые палаты выстроили, но целиком переехать все руки не доходят. Здесь все привычное, лакомое.
– Да-да, очаровательный исконный русский дух, – подольстился Флоренций. Но здесь и действительно царил не бардак, а уют: на подоконниках трепетали от ветерка нежные фиалки, на буфете лежали ажурные салфеточки. Столом заправляла дородная дама в простом хлопковом платье колоколом: шея и руки глухо зашторены, юбка без кринолина. Она представилась Ангелиной Сергеевной, супругой, и сразу схватилась за самовар.
– Мы живем по-простому. – Голос у хозяйки оказался глубоким, приятным. – Так что не побрезгуйте.
Из прохода в новую часть послышались шаги и смех. Солнце било через окна как раз в ту сторону, так что не получалось заранее предугадать виновников шума. Флоренций отвлекся на рассыпчатые песочные рожки, судя по аромату, едва-едва из-за заслонки. Когда он поднял глаза, в дверной арке светился и переливался радужной аурой тончайший силуэт. Лица не разглядеть, только золотое сияние над головой.
– Здравствуйте, – сказало сияние, как будто плеснуло в хрустальный бокал игристого.
– Здравствуйте, – басовито повторил кто-то сзади него, и на этом видение закончилось: проем заволокло темной фигурой, та потеснила солнце, радугу – все вместе.
Флоренций поздоровался, Янтарев представил их друг другу:
– Моя дочь Виринея Ипатьевна, девица пустого ума и несносного характера. – Он засмеялся, а барышня вовсе не обиделась. – Наш гость Елисей Богданыч Бубенчиков, молодой человек без определенных занятий, но в силу создавшегося непростого положения мы весьма ценим его небрезгливость.
Листратова озадачила данная Елисею Богданычу характеристика, но еще больше поверг в замешательство его облик. Он оказался знаком. За стол как ни в чем не бывало усаживался Бова Королевич – тот самый, что явился сначала в приемной доктора Добровольского, потом в цирюльне; что носил собранные Нежданой цветы или точь-в-точь такие же. Не желая выдавать смятения, Флоренций приналег на рожки, так что вскоре Ангелина Сергеевна позвала дворовую девушку, отдала ей пустую корзинку и велела принести еще.
Дочь Янтарева вполне удалась и лицом, и статью. Матушкин правильный нос делал ее очаровательно высокомерной, но не эдакой бессердечной пустой штучкой, не холодной, а совсем чуть-чуть отдаленной от земли, парящей под облаками. Черные отцовские глаза, наоборот, приближали, светились участием и теплом. Тонкое лицо обрамляли рыжие кудряшки, как у ребенка, а все вместе составилось великолепно, то есть, в понимании Флоренция, сразу просилось в изваяние или на холст.
Бова Королевич при подробном рассмотрении оказался уже не таким красавцем, как глядючи мельком. Его внешность подсластили не по размеру огромные глаза – просто дырки в голубое небо. Большие очи хороши для нежных девичьих лиц, мужчинам пристало выставлять не зерцала глаз, а мечи носов. Мужская красота в профиле, там же и характер. Об этом неоднократно говаривал маэстро Джованни.
Сидя за столом, Елисей Богданыч много двигал челюстью: не то чтобы разговаривал или жевал, просто она не успокаивалась, дергалась из стороны в сторону, будто привязанная на веревочке. Подбородок его чрезмерно вытягивался вперед, губы алели, как на сцене. Рот вообще вырезался с большим тщанием и любовью, небесный ваятель постарался над ним. Таких изогнутых губ Флоренций, казалось, раньше и не встречал, если бы видел, то непременно бы запомнил. В итоге глаза и губы делали лицо господина Бубенчикова ненастоящим, нарисованным. Волосы же, светло-желтые, сливочные, хотелось подергать и проверить, не парик ли. Если смотреть издали – хорош, как солнечное утро, вблизи – всего чересчур, все требовало убавления до приличествующих размеров и тонов.
Ангелина Сергеевна взяла из рук девушки корзинку с новой порцией рожков, поставила перед Флоренцием и взялась пояснять:
– Ярослав Димитриевич был помолвлен с нашей дочкой с самого ее рождения. Не сказать чтобы они водили тесную дружбу, однако свыклись с мыслью о непременном венчании. Теперь наша Виринея Ипатьевна повержена в сумбур, благо Елисей Богданыч не оставляет ее своими заботами. У них скоро помолвка, жаль, что придется обойтись без примерного торжества.
– Да, – со смехом припечатал ее супруг, – если выживем, то быть Елисею Богданычу богатым человеком.
– Бросьте, Ипатий Львович, – елейным голосом промолвил восхваляемый Бубенчиков. – Я не за ради корысти, чисто по велению сердца.
При этих его словах Виринея Ипатьевна покраснела и оттого похорошела пуще прежнего.
Янтарев взял на себя труд показать эскизы супруге и дочери, не погнушался выслушать Бубенчикова. В отличие от главы семейства судьи выказали притязательность, принялись перебирать, фантазировать, спорить. Разговор закружился вокруг надгробий, давая возможность Флоренцию покрасоваться помимо таланта еще и премудростью. Елисей Богданыч посматривал на ваятеля с ревнивым недоверием, будто подозревал, что тот не вырубит надгробия безвременно погубившему себя Обуховскому, а сбежит с янтаревскими деньгами или, хуже того, с бесподобной Виринеей. Напрасно. Листратов с его коротко остриженной головой не мог состязаться в благолепии с Бовой Королевичем, разве что пленить барышню умными речами. Притом она не производила впечатления склонной слушать многомудрости, не зря батюшка окрестил ее пустоголовой.
Наконец остановились на крылатом ангеле. Флоренций честно предупредил, что тот выйдет дороже из-за подставки – камня потребуется в полтора раза поболее. Виринея Ипатьевна испуганно покосилась на отца, тот кивнул. Листратов заметил, как ее тоненькая ручка под столом ложилась на рукав сидевшего рядом Бовы Королевича. Помещик с супругой обороняли торцы, им того заметить невозможно, а с супротивной стороны – даже вполне. И все же она распаляла интерес. Что-то в ней влекло неудержимо и страстно, какая-то отрешенность, наплевательство на мир и условности.
– Простите мое любопытство, – промолвил Флоренций, когда разговоры об эскизах окончательно закончились победой крылатого ангела над прочими, – а кто именно доложил вам, что у господина Обуховского лепра? Точно ли она? Или наличествуют сомнения?
– Как не она? – удивилась Ангелина Сергевна. – А что же тогда?
– Мало ли хворей… Так кто сообщил?
– Весьма уважаемая и просвещенная докладчица – сама Леокадия Севастьянна Аргамакова. – Произнося это имя, госпожа Янтарева со всеми признаками довольства вылупила круглые глаза, дескать, выкуси.
– А сам он что? Не поделился разве?
– Сам? Сам сразу же подался в затворники. А после – известно что.
– Но ни у кого из вас не имелось признаков? Болячек или чего похожего?
– Господь покамест сберегает, – припечатал Янтарев. – Меж тем все одно: прилипла тварюга как есть, и пора замаливать грехи.
– Грехи-то замаливать никогда не лишнее, – промолвил Листратов задумчиво. – А господин Бубенчиков тоже имел несчастье близко общаться с несчастным господином Обуховским?
– Что? – захлопала ресницами Ангелина Сергевна. – О чем вы? С какой стати?
– Нет. За ним такого, к счастью, не водилось, – сурово проговорил Ипатий Львович.
– Так отчего же он
