Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– Ах! – всхлипнула Виринея Ипатьевна.
– Я понимаю, что вам угодно прояснить, – тем же суровым тоном пророкотал Янтарев. – Вы желаете знать, отчего Елисей Богданыч не боятся прилипчивого недуга?
– Именно так.
– А мы у него у самого спросим.
Все уставились на Бову Королевича, тот выпрямился, повел плечами, будто сбросил с них ненужное. Небеса действительно выдали ему завидную стать: тонкий в кости, рослый, но не из породы «перешибить хворостиной», а из другой – гимнастической, легкой, хищной.
– Прошу простить, господа, – начал он без толики слащавости, – я полагаю, что дворянин вправе сам выбирать, с кем и когда ему проводить отмеренные Господом часы и дни. Мне думается, что важнее быть рядом с друзьями, с теми, кто тебе дорог, когда им не больно припеваючи живется, когда над их домом тучи. И что плохого в том, что кому-то милее улыбка дорогих людей, нежели спокойствие и даже самое жизнь? Уйти и спрятаться – много труда не нужно. Найти в себе силы и стержень, чтобы поддержать друзей, – вот подлинная сила духа, кою стремлюсь в себе воспитать.
– Браво, – выдохнула Ангелина Сергевна. – Лучше не скажет и пиит.
– Преклоняюсь перед вашим великодушием, – пробормотал Флоренций. А Виринея Ипатьевна ничего не сказала, просто засияла звездочкой и опять стала подоблачной, недосягаемой.
Видя успех словесной эскапады, Бубенчиков тоже засветился луженым самоваром.
– А что касается заразы, то все в руцех Господа нашего. Как Он рассудит, так все и будет. Я не из новых, кто верой православной манкирует в угоду модам, я из самых крепких, кто на Господа уповает и держится в его руце. – С этими словами он победно посмотрел по очереди на Ипатия Львовича и Ангелину Сергевну, потом для полновесности своей риторики выпил залпом чашку и стукнул ею по блюдцу с весьма прегромким звоном.
На обратном пути Флоренций не торопился, ехал, разглядывая каждую кочку под копытами, потому что легче собраться с мыслями, если глаза не разбегаются на окружающие прелести. Солнце светило с сердечностью, как душевная соседушка, что испекла пирожки и угощала всю улицу. Когда Боголюбовское скрылось за холмом, а лес поредел, посветлел и закончился лугом, ваятель и вовсе спешился, взял Снежить в повод, дошел до высокого берега, присел на поваленный орех. Все валеты, дамы и тузы складывались в единый неприглядный пасьянс. Лучше бы эту колоду не ворошить, в ней едва не каждая вторая карта крапленая. Между тем он так не мог, попросту не умел, да притом беда сама затащила внутрь, сделала то ли двойкой, то ли шестеркой… Не то чтобы Листратов так уж желал в короли, но его толкали, не оставляли иных ходов.
На лугу дышалось сладко, глубоко, покойно, и он решил выгулять свою Фирро тоже. Снятый с шеи мешочек разомкнулся, нежный аквамарин засиял радужным перецветием в солнечных лучах. Ему более по вкусу лунные, но разнообразие тоже не повредит. На свету голубизны проступало меньше, она будто затворялась внутри. Зато яркость решительнее вычерчивала профили. Сейчас контуры представлялись просто обтекаемым человеком: одно колено преклонено земле, голова низко опущена, руки обнимают нагие бедра, власа дотягивают до плеч.
Итак, пора рассудить пасьянс еще разок, можно и вслух, якобы для Фирро, хотя почему-то чаялось, что амулет понимает его без проговоренностей. Ваятель подобрал с земли кусочек коры, разломил на четыре части, взял в руки наподобие карточного веера и начал неспешно растолковывать подсвеченному серебром аквамарину:
– Обуховский обрек себя на муку из страха влачить жалкие дни и, паче того, стать проклинаемым любимыми людьми, стать причиною и их гибели. Но по всему видно, что за его поступком стояла немилосердная воля иных персон. Сии персоны искали корысти, иначе все бессмысленно. Первый на подозрении – богатенький Ипатий Львович, у кого в руцех сам клубок, что растекается нитями, а те все запутываются, запутываются… Но паче чаяний Янтарев и без Ярослава Димитриевича приготовился к отбытию в лучший мир. Избавлением от хворого зятя он не спас ни себя, ни любимое чадо и никого вообще. Другой резон для Янтарева – просто забрать назад данное слово и не снаряжать Виринею Ипатьевну к алтарю под ручку с Обуховским – тоже не сгодится. Во-первых, какой уж алтарь, когда все семейство дружно засобиралось на погост, во-вторых, при таком самоотверженном служении слухам о крымчанке вовек не дождаться тучных женихов… Не-е-т, тут такой натюрморт, что Янтареву проку мало, сущий пшик… Тогда что? Кому корысть?.. Ясно, что не Ипатию Львовичу. – Флоренций отложил в сторону один кусочек коры и продолжил, как будто читал Зизи перед сном, а вовсе не беседовал с безответным кусочком камушка: – Так кому? Опять же ясно – Бове Королевичу. Выгода прямая и бесповоротная, однако сам оный господин не имел возможности повлиять на Обуховского или на Янтарева. Или имел? Бубенчиков не богат, не умен, лишен власти и авторитета. К тому же водится с Нежданой, а не с предводителем дворянства господином Сталповским, или капитан-исправником, или кем-нибудь еще из самых уездных тузов… Не-е-ет, Королевичу оно не под силу, не наличествует у него рычага. Тут нужен кто-то толковый и неподражаемо красноречивый… – Второй кусочек подобранной коры опустился у сапога рядом с первым.
Фирро слушала невнимательно, больше веселилась, ловила солнечные лучи и кидалась ими во Флоренция, как крошечными мячиками. Она выглядела довольной, не собиралась наедаться баловством и не просилась назад в мешочек. Что ж, можно посидеть еще: ехать недалеко, а темень об эту пору задерживалась едва не до полуночи. Голос крепчал, теперь слова могли быть услышаны не одним амулетом, но и пастушками, паче тем вздумается забрести на луг. Но таковые отсутствовали, так что художник продолжал, не понижая звучности:
– Кто еще есть в колоде? Доктор Добровольский, кем вся история и запустилась. От такового можно и нужно ждать всяческих сюрпризов. Он везде вхож, со всеми раскланивается… К тому же эта странная и страшная история про загубленных жен… Руки нечисты у Саввы Моисеича, с каким неимоверным тщанием ни мой их… Расчет же прост: объявить Ярослава Димитриевича больным, за что получить мзду от Бовы Королевича. Оный же грезит разжиться деньгами, породнившись с Янтаревым. Без крымчанки тот на версту не подпустил бы, а днесь… Складно?
Он вопросительно воззрился на свой амулет. Фирро мерцала глубинной голубизной, вроде кивала. Флоренций бездумно погладил ее и удивился: вроде потвердела. Конечно, камень – он не ветошь, не меха и не пух, мягким никогда не бывал,
