Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
К тому часу тонкий лунный серп уже перелез через высокие кроны, неуверенной рукой раздвинул облака и подсветил спящий двор. Угольная гуща несколько разжижилась. Шкап подпустил к себе, увы, не бесшумно: проклятый сапог шоркнул о корзину с книгами, плечо задело отверстую внутрь раму. Сердце загалопировало, позвало ноги пуститься стремглав и прочь отсюда, из этого мрачного дома с его тайнами. Но нет… Учитель не простит, даже если никогда не узнает… Флоренций сам себя не простит…
Не в одночасье, но все же унялся бравурный туш под ребрами. Улица так же беззаботно спала, обняв своих гусей. Он нагнулся, дотронулся до книг, вытащил наугад несколько, сложил стопочкой у шкапной стенки. Забираться на них следовало, предварительно разувшись – не для блюдения чистоты, а для устойчивости. Это заняло долгонькое время, да и удержаться оказалось нелегко. Наконец рука нащупала корону, широковатую щель под ее основанием. Сначала исследовалась внутренность в поисках рычажка. Ничего не обнаружилось. Тогда Флоренций попробовал приподнять тяжеленький деревянный угол… Нет… Приделан прочно. Однако отчего же щель и куда подевалась пыль? Неспроста же… Он снова и снова нажимал на завитки, искал промеж них педаль, просовывал пальцы с тыльной стороны… Ничего… Повсюду разливалась чернота… Следовало убираться отсюда и признать свою непригодность к ремеслу ночного татя.
Отчаявшись, он сошел с книжной стопки на пол, обулся, заново обмотал сапоги лоскутами сукна. После на ощупь сложил тома обратно в корзину. Не хотелось уходить с пустыми руками. Флоренций вернулся к этажерке. Оставалось уповать на упорство, кое в некоторых обстоятельствах умело заменять везение и даже самый талант. Он сызнова исследовал ее снизу и доверху, одесную и ошую, покрутил ножки, понажимал на торчащие головки… Ничего… Художник обиженно, но по-прежнему беззвучно ткнул этажерку кулаком, мстя за разочарование. Раздался легкий щелчок, серединная полка отвалилась наружу, больно стукнув его по костяшкам. Вот так. Не стоило и сомневаться!
Едва удержав внутри победный клич, он просунул в щель ладонь: раздался тихий шелест, мутно забелели бумаги. Мелькнула досада, что придется возвращаться сюда, чтобы положить все на место, кольнула тоска за предстоящий страх, но лишь на краткое мгновение… И тут выяснилось, что и нынешний еще не прожит, даже не атаковал по-настоящему. За отворенным окном послышались шаги, собачий скулеж, харканье. Последнее успокоило: вокруг дома шастал кто-то грубый, однозначно не хозяин. Флоренций пригнулся, хотя в этих угольных копях его не разглядеть ни при каких обстоятельствах. Мужик наткнулся на ставень, крякнул:
– Энто еще что за… – Последовало что-то неразборчивое, притом безо всяческих сомнений нелитературное.
Судя по голосу, плутавший был нетверезым. Этот факт принес облегчение. Синюю прореху окна загородил лохматый силуэт, раздался еще один харчок, потом в стену ударила струя, донесся приглушенный садовыми ароматами запах мочи. Значит, совсем близко. Флоренций постарался не дышать. Он не успел спрятать добытые бумаги и спешно решал, бросить их здесь или засунуть за пазуху. Если споймают, второе хуже.
Тем временем за окном что-то заскрежетало, заматерилось, потопало, пнуло собаку. Ставень водрузился на место. Художник очутился взаперти. Он безвольно присел на корточки, закрыл глаза. Предстояло самое отвратительное – ждать.
Через полчаса или час Флоренций осмелился снова потревожить ставень, и тот легко пустил поглядеть на наружний мир. Никого. Художник смело спрыгнул во двор. До бреши он добрался едва не в три прыжка, к тому же озираясь, ища пса или иную погоню. Ему повезло: усадьба спала вместе со всем селом. Наверное, тому посодействовала Фирро, не зря он упрашивал ее все то время, что просидел в пыльной комнате с фамильными мебелями Захария Митрофаныча. Обнаруженный тайник и бумаги не особо радовали о ту пору, больше огорчала необходимость повторить все это сорвиголовое предприятие с целью водворить изъятое на место. И все равно любопытство грызло сильнее, нежели страхи, гораздо сильнее…
Снежить привольно расхаживала неподалеку от той чащи, где была оставлена. Вот удача! А он-то думал, что придется пробираться пешком в сопровождении волчьего воя. Ваятель вскочил в седло, пустил лошадь в галоп и спустя полчаса уже стучался в ворота Полынного.
Утром он первым же делом принялся изучать, что же подкинула судьба в награду за лихачество. Результат экспедиции немало огорошил, а загадки только умножились. По крайней мере, над ними следовало покорпеть основательно и без спешки. Но тем днем он обещался быть у Ипатия Львовича, о чем предварительно известил запиской, посему помозговать не удалось, и покамест не хотелось даже думать, чтобы отнести на место.
И снова перед Флоренцием приветливо распахнулись дубравы, снова неустанная Снежить несла его рысью, презрев недосып и треволнения минувшей ночи. Нехорошо он с ней, мог бы взять и дрожки в неблизкий путь. Но голова звенела, и требовалось ее проветрить в седле. Иногда всадник, не имея сил копить вопросы, пускал кобылу галопом, но большая часть дороги представляла собой кочки да узлы корневищ, оттого сей аллюр не был предпочтительным. Попутных экипажей встретилось немного, все более встречные. С ними Листратов раскланивался издали, иногда даже закрывал лицо нашейным платком. Никто не шарахался: либо не узнавали, либо не позволяло-таки воспитание, либо все же прокаженные слухи дошли не до всех. Так и добрался до поместья господина Янтарева – села Боголюбовки.
В воротах его приветствовал аккуратно стриженный молодой конюх, выгонявший на выпас откормленных лошадок. Флор поневоле залюбовался породистыми спинами и не сразу заметил, что из окна до пояса высовывается нечесаный барин, шумит в его сторону, размахивает руками и поторапливает зайти в дом.
Двучастная усадьба Ипатия Львовича состояла из неродных братьев. Старший дом раскорячился на треть версты пристройками, не прятал за обшивкой бревенчатых стен, и они чернели весьма и весьма неопрятно. Окна там по старинке закруглялись кверху арочками, частили, но не соблюдали ритм, отчего образовывали еще больше бардака. Тут же прямо в живот ему упирался белокаменный флигель – подтянутый, молодцеватый, в красных сапожках кирпичного цоколя и зеленой островерхой шапке. Окна его ширились приветливым многоглазьем, первый ярус от второго отделял лепной красно-белый поясок, длина и ширина соизмерялись в самой замечательной пропорции три к одному. Если зайти сбоку, старый можно бы принять за вереницу сараев, которыми поместье огородилось вместо забора. Однако парадное крыльцо размещалось ровнехонько в уголке, там, где братья срослись, но притом не сроднились. Придумать что-нибудь глупее подобной конструкции – это надо постараться или переусердствовать с бражничаньем.
Флоренций настолько опешил от диковинного зодчества, что хотел осмотреть все вдоль и поперек. Между тем хозяина злить не следовало, более того, в роли исполнителя перед заказчиком приличествовало следить за
