Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Янтарев ждал его в белой части, очевидно, та предназначалась для приемов. Кабинет хозяина занимал просторную комнату, но его сверх меры захламили, даже перегородили секретером с наваленными поверх бумагами, оттого он казался узок и тесен. В мебели порядку наблюдалось немного: сюда собрались как на бал-маскарад кушетка с потертой атласной обивкой в цветочек, резные стулья с полосатыми сидушками, черно-бронзовый стол, ореховая этажерка, вишневые шкафы и тот самый секретер, вид которого скрывался за грудой бумаг. Из всего увиденного сделался вывод, что Ипатий Львович любил трудиться, а жить в свое удовольствие почитал излишним.
При повторном взгляде на мануфактурщика Флоренций только укрепился в мысли, что тот чужд любого злодейства, кроме нечаянного. То есть если в его понимании оно не злодейство, а правильный поступок. Янтарев был дремучим косолапым мишкой, кто единожды вбил себе в голову, что мир состоит из семи цветов небесной дуги, и не признавал полутонов, оттенков и никаких смешений. Такие люди как летящая к цели стрела. Они не умели цеплять вскользь, а били прямо в сердце. Злополучного же Обуховского что-то именно задело, подтолкнуло. Еще точнее – подсекло сачком и уволокло. Стрелам так несподручно, только силкам.
Хозяин приветствовал своего гостя без лишних славословий, усадил, велел какому-то невидимому Петруше принести чаю, но тут же отменил приказание:
– Это лишнее, вели Луше накрывать в столовой. Мы с господином ваятелем откушаем в обществе Ангелины Сергевны и Виринеи Ипатьны.
– Виринея Ипатьевна ожидают-с господина Бубенчикова. Прикажете их тоже пригласить к чаю? – спросил из-за двери воспитанный голос.
– Непременно зови. – Янтарев повернулся к Флоренцию и азартно сверкнул чернющими глазами. – Ну, показывайте.
– Оную небольшую композицию я предлагаю воплотить в граните.
На столе не сыскалось места для папки, поэтому пришлось ее раскрывать на коленях. Листы важно продефилировали над гроссбухами и оказались в руке Ипатия Львовича. Обозрение их заняло совсем недолго, с полминуты.
– Надолго ль его хватит?
– Боюсь сказать, что навсегда, но очень надолго. При должных ипостасях камня.
– Добро. Давайте приступать. Мне надо торопиться.
– Как? – растерялся Флоренций. – Вы даже не будете выбирать? Там же три разных композиции. – Он кивнул на листы, так и застрявшие в руке Янтарева.
– А какая разница? Они же все одинаковы.
– Н-не совсем. На первом ангел присел, обнимая крест, он молится об упокоении души, на втором у оного большие распростертые крылья – оно потребует еще один дополнительный камень для подставки, на третьем ангел сидит на коленях и впаян в крест всем туловом. Вам какой больше нравится?
– Да никакой! – Ипатий Львович отчего-то вскипел, его соболиные брови заходили волнами. – Мне все едино. Я бы предпочел портрет Ярослава Димитриевича. А лучше того – портрет наилепшего своего друга Димитрия Ивановича. Но вы мне от ворот поворот. Будь у меня поболе времени, приискал бы кого другого, а так – ваяйте, что хотите.
Листратов опустил глаза на новенький яичный паркет. Его желтизна противоречила всему нагроможденному в комнате и в особенности гневно-бордовым занавескам. Неудивительно, что лишенный вкуса человек не видел разницы в трех совершенно разных скульптурных композициях. Россия-матушка – это не Флоренция, где каждый золотарь с ходу преподаст урок изобразительного искусства, а любой каменщик поискусней некоторых учителей живописи. Однако как же Янтарев справляется с мануфактурным промыслом? Там же надо краски выбирать, узоры. Или он только по денежной части, а при цехах имеются специальные люди?
– Мне весьма лестно ваше доверие, любезный Ипатий Львович, между тем для заказа необходимы пристрастное участие и одобрение самого заказчика. Может статься, вы посоветуетесь с домашними? Давайте я вам оставлю рисунки и приеду за ответом через неделю. Оно так обычно и делается. Нужно время, чтобы представить все, свыкнуться. С кондачка нетрудно ошибиться.
– Да как вы не понимаете, что времени-то у меня и нет! Я ведь положительно могу оказаться больным. Да и вы тоже! Нам надобно поспешать. Начинайте завтра же.
– Позвольте… Как начинать? Надо сначала добыть камень.
– Тогда велите разыскать камень, я заплачу.
– Как прикажете. Но для каждого из этих эскизов нужен разный камень, я имею в виду камень разного размера. И вы еще не сказали, какого цвета предпочитаете гранит.
– А что? Он разномастный?
– Именно так: серый, зеленый, красный, бурый, коричневый. Оттенков сотни.
– Красный не хочу, зеленый тоже. Пусть будет серый.
– Серый самый скучный, – тихо обронил Флоренций. – Кабы вы позволили рекомендовать, я бы остановился на красном или буром.
– Хорошо. Пусть будет бурый. Или красный. – Янтарев махнул рукой.
– Оставлю вам несколько дней на раздумья, а сам тем временем разузнаю, где и какие сорта гранита можно добыть. И поинтересуюсь ценой.
– Только не затягивайте! И вообще, пойдемте уж пить чай, познакомлю вас с супругой и дочерью, они могут что-то присоветовать.
Ваятель с торопливой радостью завязал тесемки своей папки, поднялся, приготовился последовать за хозяином. Его ободрила мысль, де дамы семейства Янтаревых озадачатся эскизами и помогут выбрать. Капризы заказчика сродни беспечному ветерку: сегодня ратует за одно, а завтра заявит, дескать, первый вариант хорош, а третий не годен или второй самый подходящий, а прочие надо отправить в печку. Требовалось многочасовое обсуждение достоинств и шероховатостей, чтобы все эти потраченные часы после превратились в убежденность или хоть подпирали ее плечами. Иначе вся работа могла свернуться прокисшим молоком.
Янтарев крикнул Петруше невнятное про столовую и прошествовал к двери. Рисунки он небрежно бросил поверх гроссбухов.
– Позвольте, Ипатий Львович, – замешкался Флор. – А как же оные эскизы? Надо их прихватить, дабы продемонстрировать вашим дамам.
– Ох, и правда. – Хозяин забавно согнул ноги в коленях, но рукой ухватил не листки, а свою замечательно блестевшую лысину. – Возьмите их, Флоренций Аникеич.
Художник снова раскрыл папку, положил эскизы поверх собратьев, завязал тесемки, только после этого проследовал в дверь, где давно уже скрылся хозяин. «Легковерный-то какой! – подумал он мельком. – Оставил меня, полузнакомого, в кабинете с важными реляциями, а вдруг бы я чего стащил?»
Столовая в доме Ипатия Львовича размещалась в старой части, неухоженной снаружи, но внутри оказавшейся премиленькой. Будучи мальчиком, Флоренций ездил с Евграфом Карпычем в Ковырякино – прежнюю усадьбу, от коей теперь остался только маленький хутор. В старом доме помещиков Донцовых доживала свой век дряхлая ключница Феоктиста. Прежде она звалась просто Феклой, но, став домоправительницей без барина, зачванилась и стала именоваться заковыристей.
Тамошний изживший себя дом сильно походил на этот, куда Ипатий Львович привел Листратова чаевничать. В столовой слишком много осталось от прошлого века: толстые столбы с витой резьбой, скрещенные перекладины, вышивки по стенам. Ей больше подходило название «горница», а всей архаичной части – «господская
