Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
— С кем Смирнов был во враждебных отношениях? Может, насолил кому крепко, обидел чем-нибудь, за чужой женой ухаживал?
— Ванька-то? Ни в жись не позволит! Самостоятельный мужик был покойник. Всем друг. Николи обиды от него не видели.
— За что ж его убили?
— Одно слово — по пьянке. Ошалели, стало быть.
— Значит, вы не считаете себя виновным?
— Не знаю я... Не помню...
Долго будет тянуться сказка про белого бычка, пока наконец «ухватишь» руку, взмахнувшую тележным курком-шкворнем...
Перелистав дознание, я закурил и с унынием осмотрелся. Солнце уже опустилось и только краешек его золотил горизонт.
Рыжий взглянул на меня одним глазом и, видимо, убедившись в полной моей покорности, вдруг сразу, с места пошел вперед широкой, размашистой рысью. Удовлетворился победой или просто проголодался — черт его знает!
В Маргары он привез меня уже совсем вечером, по-темному. Я еще ни разу не заезжал в эту деревню и только хотел спросить прохожего, где сельсовет, как мерин внезапно свернул к большому дому солидной постройки и огласил деревню заливистым ржаньем...
Вдоль деревни с хохотом парней и визгом девушек шла «улица». Под перебор гармошек высокие девичьи голоса выводили:
Ты Подгорна, ты Подгорна,—
Широкая улица!..
Зычные мужские глотки подхватывали:
Через тебя, Подгорна,
Перепрыгнет курица!
Иих!.. И-их!.. И-их!..
Женские выкрики, залихватски-истеричные, мужской дробный перепляс... Гудит земля под тяжелыми сапогами...
Обычное вечернее развлечение молодежи в деревне. Клуба нет. Школа крестьянской молодежи с ее лекциями и спектаклями — за два десятка верст. Избу-читальню построят только через год, а газеты приходят с таким опозданием, что лишь на раскурку. Да и читают их не многие грамотеи. У молодежи вкус к газете, журналу еще не привился.
Так и коротают вечера: летом «улица», зимой «посиделки» с семечками и поцелуями...
Удалось как-то посмотреть на эти «посиделки». Берутся девушки и парни за руки, становятся в круг, поют, раскачиваясь.
Ураза, ураза!
Целоваться три раза!
На воротах воробей,
Целоваться не робей!..
И — целуются. Безлюбовно и без страсти. Никакой любви, но, впрочем, и никакого похабства. Так просто, вроде отбывают некую поцелуйную повинность.
Вообще и «посиделки» п «улица» — целомудренны. Но похабные частушки на улице — совсем не редкость. Новых частушек еще маловато...
Иногда «улица» сталкивается со встречной «улицей». Если парни трезвы, стукнувшись грудью, расходятся мирно. Если мозг одурманен самогонкой, вспыхивает над двумя шеренгами матерщина, мелькают в воздухе гирьки, подвязанные к веревкам. Кистени обрушиваются на черепа и спины, трещат плетни, из которых выдергивают колья.
Визжащие девушки рассыпаются по домам, а парни дерутся с ревом, рвут в клочья праздничные «спинжаки» и рубахи, ломают друг другу переносицы, крошат зубы… А утром, встречаясь на покосе или уборке, беззлобно смеются.
— Здорово я тебя вчера саданул! Глаз-то заплыл! Больно?
— А ты ребра склеил? Зубы разыскал? Гы-гы-гы!...
— Га-га-га!..
Комсомол борется с «улицей». Комсомольцы устраивают коллективные читки, антирелигиозные беседы, организуют «агитпосиделки», учат парней товарищескому отношению к девушкам, борются с матом и самогоном. Но пока дело подвигается плохо. Сильны еще в кондовой сибирской деревне тысяча девятьсот двадцать седьмого года остатки дикого старорежимного быта. Цепко держит он молодежь, и немало времени пройдет, пока станет она выходить на дорогу в новое...
От «улицы» отделилась девушка, подбежала к ходку, заглянув мне в лицо, сказала:
— Здравствуйте! А я вас знаю — вы следователь с района! Видала в Святском...
И нырнула в калитку. Стукнул залом ворст, половинки распахнулись, и рыжий, как к себе домой, ввез меня в просторный двор, окруженный конюшнями, завознями, сараями и еще бог знает какими надворными постройками.
Дом зажиточный. Девушка вспорхнула в сени, и через минуту на крыльце появился приземистый мужик с фонарем. Он поднял «летучую мышь», чтобы рассмотреть меня, и осветил себя.Человек нестарый, с решительным, волевым лицом. Борода сбрита, под носом щетинка светлых усов подстриженные коротко.
— Милости просим!
— Ну хозяин, — прошу извинить. В Маргарах я впервые. Коню доверился, с него и взыскивайте,— пошутил я.
— Хе-хе-хе... Рыжка дорогу знает! Знает, куда хорошего человека привезти... Народный следователь новый? Как же, слыхали. Не в тайге живем... Анка! Распряги Рыжку да приставь. Постоит часок — попой и овсеца мерку--. Ну, пойдемте в избу, не обессудьте, милости просим...
Изба — пятистенная. Комнаты убраны по-городскому. Полы выкрашены, домотканых половиков нет, на окнах — тюль и даже граммофон с огромной трубой.
Порхает по кухне миловидная восемнадцатилетняя Анка, хозяйская дочь, собирая на стол поздний ужин для районного гостя. Несет тарелки с пареным и жареным ласковая и обходительная сухощавая хозяйка с открытым, бесхитростным
