Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
Его звали «сыщик с усиками», и Стасик тоже щелкал пустыми револьверами, а когда я я принял на локоть свой наган,— было уже поздно.
Констанов прыгнул с крыши, сломал ногу, но сумел еще подползти к тормозившему составу и положил свою лохматую голову на рельс…
И все же самое страшное в этой истории было впереди.
Когда все кончилось, начальник заглянул к нам.
— Зайди ко мне, ББ!
В кабинете сказал сумрачно:
— Зря!
— Что зря, Викентий Юзефович?
— Все — зря. В окружной суд пришла телеграмма кассационной коллегии Верховного суда: приговор Констанову, Булгакову, Завьялову отменен. Дело переквалифицировано на 74 статью, как злостное хулиганство, и каждому определили по пяти лет...
Это и было самым страшным. Я даже сказал:
— Значит, убийцы... мы?
А наблюдающий за нашим учреждением народный следователь Танберг изрек:
— Тетка Фемида должна шагать вровень не только с часами. Эта чертова красавица, с мечом и весами, должна себе глазки развязать и не только в формуляры заглядывать, но и в сердце смотреть... Оно же совсем не простая штука, человеческое сердце. Оно и на баррикады человека ведет, и на преступление...
— Видите ли— начал было я,— при создании объективно благоприятных условий для субъекта, склонного к преступлению...
Следователь нервно замахал руками:
— Вот-вот. Даже говорить по-людски не можем! «Объективно благоприятные условия для субъекта, склонного...» Ведь вы делаете нужное, хорошее и благородное дело, инспектор. Зачем же вам эта книжно-канцелярская тарабарщина? Речь ведь не о Констанове и Булгакове, а о том московском чинуше из кассационной коллегии, что расстрельное дело промариновал больше месяца и не удосужился хоть пару строчек за казенный счет послать сюда! Сами мы из моральных босяков, из хулиганишек «с запросами» сотворили бандитов по всей форме!
За окном распевает свои песни февральская вьюга, и снег — всюду, как в тот памятный декабрьский день тысяча девятьсот двадцать пятого года.
И хотя на том месте, где стояла старая новониколаевская тюрьма, сейчас вознесся огромный домина речного училища, мне все мерещится пустынный двор домзака и пять трупов, одетых в форму, с пустыми кобурами на боку, и мертвый бородач в тулупе...
РАССКАЗЫ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ
ОДИН ПРОЦЕНТ
По стране Советов шагал тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Государство выходило на большак социализма.
Народ и его партия строили заводы, фабрики, электростанции, корабельные верфи. На колхозные поля вышли новые советские тракторы, по дорогам побежали отечественные автомобили, к речным причалам и к стенкам морских портов швартовались первые корабли серийной стройки.
Мы радовались этим созданиям, как мать радуется первенцу. Мы любовались неуклюжими, но своими «эмками», тряскими грузовиками с фанерной кабинкой, громоздкими паровозами...
Наше, советское!
Горький сказал в те годы «Мы люди страстные, и мы будем пристрастными. С тем нас и берите!»
Стал пополняться вещами и наш быт. В магазинах появились швейные машины и мясорубки; ружья с треугольником «ТОЗ », велосипеды и мотоциклы; граммофоны, которые почему-то звались непонятным словом «виктрола»; детекторные радиоприемники и шагреневые коробки фотоаппаратов «Перископ» и «Фотокор», продававшихся по «государственным фотообязательствам». Пусть велосипеды были, тяжеловаты на ходу и мотоциклы заводились с превеликим трудом, пусть тульские двустволки были плохо отбалансированы, швейные машины лязгали и гремели словно пулеметными очередями, а «виктролы» никак не могли привыкнуть петь без шипения, щелканья и хрипов.
Неважно! Важно, что все это было сделано у нас!
Вещи, на которых глаз привык издавна видеть клейма: «Мейд ин ЮСА», «Мейд ин Инглянд», «Мейд ин Аллеманиа» — теперь украшал новый штамп — серп и молот.
И латунные примусы, синим огнем оравшие на кухнях, казались нам во сто крат лучше исконных шведских «оптимусов». А самое главное, что на корпусе нехитрой машинки, впервые за всю историю это го кухонного прибора, слово «примус» было оттиснуто не латинским, а русским алфавитом, а пониже стояло: «Завод Красногвардеец». Слово-то какое!..
В тридцать четвертом мы стали обзаводиться часами. Помнишь, мой современник, первые советские часы — толстенные диски хромированной меди, со штампованным узором по торцу корпуса и стрелками, словно копье Дон Кихота?
Грубые были часы, ничуть не схожие с нынешним ювелирторговским изяществом, но и тогда уже — замечательно верные, оправдавшие фирму «Точмех».
По этим «точмехам» мы учились познавать цену мирного времени, цену созидательного труда. По этим часам вводили хронометражи, давая заводские гудки, сверяли стрелки-«копья» с хрипуче-щелкающим голосом первых репродукторов — огромных черных тарелок, горделиво названных спортивным словом «Рекорд».
Да. Мы любили свои первые вещи...
Семнадцатый партсъезд подвел итоги первого этапа социалистической реконструкции
