Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
— Можете допрашивать. Две пули, правда, он заработал, но раны сквозные и по сути пустяковые. Сознание отчетливое, но сказочно труслив! Феноменально! Он уверен, что его сейчас же, немедля, вынесут и «стукнут».
Мой субинспектор Андрюша Петров промолвил:
— И надо бы!
Нарслед поморщился и коротко отмахнулся.
— Эк вас разбирает, «субъективный» инспектор!.. Ну, Булгаков, расскажите: куда намеревался бежать Констанов?
Все собравшиеся в кабинете переглянулись, и я понял, что Булгакова уже не раз допрашивало тюремное начальство по поводу того, как это случилось, но никто еще не удосужился подумать: а что же должно произойти дальше?
Я вполголоса беседовал с Кардаковым, чтоб не мешать официальному допросу.
— Все шло у нас как обычно. Только утром, часа в четыре, Констанов потребовал врача и заявил ему:
«Снотворного дайте, голова раскалывается от бессонницы».
Ну, дали ему снотворного и другим обоим дал доктор чего-то... Люминалу, что ли? А утром… Надзиратель Картавцев принес кипяток и видит: не спят. Булгаков лежит на нарах и плачет навзрыд, а те двое шепчутся. Это надзиратель видел в волчок. Потом Картавцев по-обычному сказал: «Прими чай»,— и приоткрыл дверь, чтобы просунуть чайник с кипятком. Тут Констанов сорвался с нар, крикнул: «А, лети, душа, в божий рай!» И крутой кипяток — надзирателю в лицо. Тот, конечно, схватился за глаза, а этот, бешеный, выдернул из кобуры наган и надзирателя — в лоб. Снял с шеи револьверный шнур и, угрожая оружием, обоих сообщников выгнал в коридор. Заметь, что те не хотели. Камера на втором этаже, по лестнице поднимался второй надзиратель, тоже с чайником, и не успел схватить наган, как и его застрелили… Тут Констанов второй револьвер сует Завьялову. «Бей,— говорит,— коридорного первого этажа, а я с дежурным помощником покончу!» Так и сделали. Дежурный помощник дремал в кабинете и не успел очухаться, как Констанов его прикончил, а Завьялов в упор застрелил надзирателя первого этажа. Все двери были открыты настежь — утро же: носили хлебные пайки и чайники… И надзиратель у ворот чаек попивал в своей будке, понимаешь? Ну, пятым трахнули и его. У ворот часовой с вышки успел два раза из винтовки в Булгакова — этот последним бежал к воротам — ну и... попал на мушку часовому. Тот ему в руку. Но врач говорит: сквозные ранения и ерундовые, кость не тронута. А револьвера ему не дали сообщники... Только Констанов, когда Завьялов возился с замком на воротах, крикнул Булгакову: «Бери у привратника наган!» А тот ответил: «Меня ранили, помираю...» Ну, бандиты сняли и пятый револьвер и с пятью наганами — через ворота. Когда на других вышках наши опомнились и стали гвоздить из винтовок по двору, этих двоих уж и след простыл. В переулке встретили они того мужика, что сейчас стынет во дворе. То ли окончательно озверели от кровушки, а может, с целью угона подводы... И — как сквозь землю! На этой подводе...
— Погоню организовали? — перебил шумно вошедший прокурор.
— Спохватился! — иронически шепнул мне помощник начальника домзака. А вслух ответил: — Скачут уже, весь город обложен, все ходы и выходы захвачены — никуда не денутся.
Следователь закончил допрос, но подписать протокол Булгаков еле смог: правая рука действовала плохо.
— Говорит, что Констанов часто рассказывал о какой-то родне в Буграх — есть такая деревня на том берегу, рукой подать...
Прокурор распорядился перевести раненого в тюремную больницу. Нарследователь стал составлять протокол осмотра, а я, собрав свою группу, направился на бугринскую дорогу. Однако ни по дороге, ни в самих Буграх бандитов не оказалось. День уже подвигался к вечеру, тени становились длиннее, яркие блики на снегу и сугробные впадины с каждой минутой все больше и больше тем нели.
Обычная наша рецептура ночных поисков в «нормальных» бандитских «хазах» или в блатных «малинах» здесь явно не годилась: они же стали бандитами только сегодня, только пять часов назад, и привычная тяга бандита в родственное логово тут исключалась. Они не были бандитами, хотя и стали ими, и они даже не знали, где искать пристанище. А поэтому и мы не знали, где искать их...
В тот час, который французы зовут «между волком и собакой», над крышами города вдруг забарабанила стрельба. Выстрелы гремели где-то в районе вокзала.
Наконец-то! Волк показал зубы...
Есть в Новосибирске одно интересное, дожившее донаших дней, железнодорожное сооружение: тоннель на Чернышевском спуске. Давно его построили: кажется, еще во времена Гарина-Михайловского. Он — узенький, неудобный, этот тоннель с пешеходным движением лишь по одной стороне и с грохотом поездов наверху — там проходит пучок подъездных путей к вокзалу. И поныне на стенах тоннеля сохранились пулевые борозды и щербины, та пулевая рябь, которую выбивает наган в бетоне и цементе.
Встают в моей памяти минуты последней встречи угрозыска с Констановым...
Когда мы, подобрав по дороге брошенную подводу, с которой уже была скинута мясная туша (а ее так и ненашли, тушу эту), очутились перед тоннелем и наганы в его пустоте загремели, как обух в железной бочке, чьято пуля настигла Завьялова. Я не знаю — может, наша, а может, железнодорожных охранников, которые метким выстрелом ссадили Завьялова с вагонного тамбура проходившего наверху товарного поезда. Не знаю. Но когда я вскарабкался на насыпь, Завьялов уже лежал, раскинув руки, и в каждой было по нагану.
В последних лучах солнца силуэтно я увидел Констанова.
