Дубовый Ист - Николай Николаевич Ободников

Воан достал. Но спокойнее не стало.

3.

Игнат Жарков с недоверием изучал предмет в своей ладони.

— Да возьми уже, Игнат! — не выдержал Молот. — Продай и купи себе нормальную тачку. Хоть телок по-человечески снимать начнешь. Смотри мозоли на клешнях какие, как у краба-вдовца.

Жарков упорствовал, и Молота это раздражало.

— Ты опять собираешься кого-то спалить? — мрачно уточнил кочегар.

Они стояли у входа в котельную. Моросил дождь. В свете придверного фонаря капли напоминали мошек. Территория «Дубового Иста» теряла краски и темнела. В ладони Жаркова поблескивал отцовский перстень Молота.

— Ну, посмотри ты сам, долбогреб! Разве я принес с собой что-то еще, кроме этого?

Под этим Молот подразумевал тяжелый мясницкий нож. За ним пришлось сбегать на кухню, взломав по пути дверь в столовую и в саму кухню. Молоту повсюду мерещился стук каблучков. Даже когда он бежал по мягкому газону, этот звук преследовал его, напоминая хруст сгоревшей кожи.

В классе биологии произошла какая-то странная вещь. Дверь распахнулась, и все, кроме Щебы, уставились на пустой порог. Только Щеба что-то увидел. Что-то такое, что напрочь выбило единственную лампочку в его мозгах. Он принялся фотографировать собственное лицо как одержимый.

Молот не был уверен в том, что случилось дальше. Наверное, Щеба выпал из окна. Сперва угодил в какой-то персональный ад, а потом выпорхнул наружу. Вряд ли нож поможет от такого.

— Это для защиты, понимаешь? Я боюсь. Посмотри на меня! Разве, греб твою мать, я должен бояться?!

Жарков окинул Молота критическим взглядом. Мотнул головой.

— Ключ не дам. И так уже сперли один. Но могу запереть тебя снаружи.

— Отлично, давай!

— И кольцо не верну.

— Да и хрен с ним!

Молот был готов на всё, лишь бы обрести укромное и надежное местечко. Он не знал, сколько нужно времени, чтобы всё закончилось. Тома преследовала их. Что-то поменялось, и теперь жертвами были все те, кто хоть раз приложил руку к ее смерти.

Когда кочегар распахнул дверь, Молот шмыгнул внутрь.

— Подожди, — остановил его Жарков. — Когда выпускать-то?

— Утром, Игнат. Ты же можешь выпустить меня утром?

Жарков кивнул и добавил:

— Я сейчас принесу тебе какое-нибудь одеяло. Там будет холодно.

— Холодно? Ты шутишь?

— Этот гребнутый следак расколошматил мне все окна. Так что да, будет холодно.

Молот попытался припомнить, какого размера там окна.

— А через эти твои окна — через них пролезет человек?

— Человек? Вряд ли. Они узкие и под самым потолком. Обдерешься так, что к прабабке попадешь еще до ужина. Ты уверен насчет кольца? Дорогое с виду.

— Да, Игнат, уверен. Забирай. И это перстень.

— Чего?

— Говорю, перстень это, а не кольцо. Забирай.

Жарков еще раз кивнул и притворил дверь. В замочной скважине заскользил ключ, а потом раздался умиротворяющий щелчок. Молот перевел дух. Он прошел вперед, наслаждаясь теплом. Что бы там ни говорил кочегар, а воздух в котельной был горячим, знойным. От разбитых окон дуло, но это не влияло на температуру.

Молот рассеянно остановился перед топкой. В ладонях разгоралась страшная боль. Сродни той, что он испытал, когда голыми руками хватался за элементы подачи угля; когда выкладывал на ленту то, что хотел сжечь.

И сжег.

Он сжег здесь Тому Куколь.

Свою Тому, как бы чудовищно это ни звучало.

Еще в сентябре все игнорировали Тамару Куколь, не замечали ее, относили к классу дорогой мебели. А потом она вдруг преобразилась. Изменения были неуловимы, но они наделили Тому необъяснимой властью. Весь «Дубовый Ист» вдруг оказался в ее сетях, из которых она извлекала жертв, чтобы поиздеваться над ними. В Молоте, например, она обожала юное лицо. Точнее, высмеивала его — как будто приходила на шоу уродцев, где перед зрителями выступали губы и щеки, на которых рос только персиковый пушок.

Он убил ее, потому что любовь ничего не значила для нее. Тогда же Молот «арендовал» котельную до самого утра. Выложил все наличные, чтобы сжечь кровоточащие ломти, а заодно свою одежду. Жарков не задавал вопросов.

В дверь постучали.

— Забудь про одеяло, Игнат, — устало отозвался Молот. — Тут жарко как в заднице, да? Отвали.

Из-за двери раздался шепоток:

— А помнишь, что ты сделал с моей попой, Максик? Ты разрубил ее. И сжег. И даже не шлепнул на прощанье.

Молота как морозом продрало по коже. Он подошел к двери, с трудом переставляя ноги. Вытаращился на дверную ручку. Она мягко опустилась. Дверь колыхнулась, но осталась на месте.

Молот бросился назад.

В центре котельной он развернулся и выставил перед собой тесак. На ум пришел Щеба. Этот идиот тоже замер напротив двери. И что хорошего из этого вышло? Молот возвратился к двери и замер чуть правее, заведя тесак за голову. Любого, кто зайдет, теперь ожидал отрезвляющий душ из стали.

Тут до Молота дошло, что за дверью никого нет.

— Не пропускай удары в голову, братишка. Не пропускай.

С этими словами Молот осторожно отступил подальше. Он не попадется на этот крючок. Войти мог кто угодно. Например, Жарков с одеялом в руках и дебильной улыбкой на лице. А ему что за это? Череп надвое вместо чаевых?

К разбитым окошкам кто-то подошел.

Молот увидел белые гольфики, колени и складки клетчатой юбки. Одна из ног поднялась и поставила туфельку на оконную раму. Молот внезапно осознал всю глубину несоответствия. Окна находились под самым потолком и были довольно узкими, иначе в котельную мог кто угодно проникнуть. Снаружи стоял невероятно высокий человек.

Растянутый как жвачка.

Метров десяти роста.

Вдобавок чудовище отличалось необычайной худобой.

Молот огляделся, ища, куда можно забиться, спрятаться как мышь.

Нога между тем влезла в окно. Она была неестественно длинной, как многократно увеличенный палочник. Перекрывая шум дождя, сверху забарабанило — существо, видимо, ухватилось за крышу для удобства. Осколки, засевшие в раме, порвали высокий гольфик вместе с кожей.

У Молота как будто отшибло разум.

Минуту назад он думал, как бы ненароком не ударить ножом кочегара, а теперь вообще не понимал, что происходит. Всё еще одержимый идеей спасения, Молот запрыгнул на ленту подачи угля. Голыми руками уперся в раскаленную заслонку. Скворчание кожи на ладонях навевало какие-то воспоминания, но Молот был слишком напуган, чтобы распознать их.

Он сунул в топку правую ногу по колено.

И вдруг увидел себя со стороны — участником сюрреалистичной рекурсии. Вот он, огромный и вытянутый, протискивает ногу в окно. А внутри он, уже нормальный, шерудит ногой в пылающих углях, пытаясь скрыться среди