Найди меня в лесу - Алиса Бастиан
Нора взяла табуретку, скинула тапки и залезла на неё. На мгновение мелькнула мысль повеситься на крюке для люстры, висящей прямо рядом с ней, но крюк едва выдерживал старый абажур, не то что Нору. Она открыла дверцы и пошарила рукой на дальней полке. Нащупав то, что искала, Нора вздрогнула, словно обжёгшись. Достав нужное, закрыла дверцы, слезла с табуретки, надела тапки, поставила табуретку на место. Всё нужно делать спокойно, размеренно, по порядку. Тогда всё будет хорошо.
Олаф выстирал постельное бельё, ожидая, что Марта вскоре вернётся. Когда он корчился в крови у собственного подъезда, кремовые простыни развевались на ветру на прищепках уличной сушилки, как паруса лодки Харона. Так подумал Сфинкс, стоявший внизу, у подъезда, и молча смотревший на Нору в окне. Потом он повернулся и ушёл. Ночью Нора сняла простыни, на которых Олаф и Марта уже никогда не займутся сексом. Спрятала их в тумбочку. До этого момента она даже не понимала зачем.
Нора положила на кровать поблёкшее и забытое лоскутное одеяло счастья из шкафа, достала из тумбочки простынь, ножницы и швейный набор. Прикоснулась к нежной ткани. Когда столько лет носишь в себе боль, рано или поздно она вскроется. Что-то внутри неё оборвалось, а что-то другое срослось заново. Это было совсем не то чувство, что она испытывала с Луукасом или хотела испытать с Олафом. Но всё-таки это был новый лоскут счастья.
Счастья, что вся эта ужасная история наконец-то закончилась.
70
Когда произошла трагедия с Петерсеном и Магнуссеном, Кристиан Тинн, как и многие, был там. Стоял недалеко от полицейской машины, ощущая при виде неё какой-то нездоровый трепет. Как и тогда, пятнадцать лет назад, когда полиция после его звонка приехала за Расмусом. Машина была другая, но трепет тот же.
Потом Кристиан увидел и Расмуса, на приветствие которого в день его возвращения в жизнь не поднял руки, и решил как-то загладить этот момент. Он стал протискиваться через людей, чтобы подойти поближе к Магнуссену, но что-то вдруг стало происходить. Что-то, что Кристиан не сможет забыть ещё очень долго. Только на этот раз ему не пришлось вызывать полицию. Расмуса уже арестовали.
За убийство на глазах у всех.
Вот был Олаф Петерсен и Расмус Магнуссен — и вот их с ними уже нет. Кристиан смотрел на чёрный асфальт, борясь с желанием пнуть камушек рядом с ним. Чёрным было всё, не только асфальт, весь этот город, в котором творится одно зло за другим. Когда он стал таким?
Был ли он таким всегда?
Когда все стали расходиться, Кристиан тоже решил не задерживаться. Петерсена и Магнуссена уже увезли. Кристиан хотел бы, что увезли и его тоже. Подальше отсюда.
Но у него ещё было дело.
Вообще-то он шёл на почту и оказался здесь только из любопытства, увидев скопление людей и полицейскую машину. Так что Кристиан повернулся и направился к почтовому отделению. Забирая столь долгожданную посылку, он заметил, что руки слегка дрожат.
Он так долго этого ждал.
Кристиану хотелось разорвать упаковку прямо здесь, увидеть коричневый переплёт, золотые тисненые буквы, провести по ним пальцем, вдохнуть запах дорогой мелованной бумаги. Он с трудом заставил себя пойти домой, прижимая посылку к груди.
Настоящий раритет. Шикарнейшее издание с аукциона, достойное той, кому оно посвящено. Нефертари и Долина цариц. Кристиан ни на секунду не пожалел о том, что на него ушли все деньги, так легко и так кстати заработанные.
Деньги, которые дала ему Нора Йордан.
III
1
Жёлтый чемодан на колёсиках едва поспевал за Мартой Петерсен, шедшей по дороге в сторону залива. Чем ближе был пляж, чем сильнее ощущался морской воздух, тем ожесточённее шла Марта. Чемодан, который обычно был лёгким, на этот раз казался неподъёмным, столько в него положили вещей. Марта попыталась запихнуть в него всю свою жизнь, и по-хорошему теперь его стоило утопить или бросить со скалы, чтобы начать всё заново. Она даже присмотрела в лесу большую яму, где его можно было бы оставить, чтобы навсегда забыть. Но вместо этого Марта упорно тащила его через коряги, шишки и мох к песку. Она не собиралась заходить так далеко, обычно она перед отъездом ходила на другой пляж, оттуда до автовокзала ближе, но этот отъезд был особенным и пляж тоже требовался особенный. Хотя в глубине души Марта просто надеялась, что устанет, чертыхнётся и вернётся домой, отказавшись от своей затеи. За это она презирала себя, а доставалось чемодану, то скачущему от ветки к ветки, то застрявшему между ними, то катившемуся с горки, то брошенному в песок, эмоционально нестабильному, под стать до сих пор не определившейся со своей жизнью хозяйке.
Иногда Марта остро ощущала, что Олаф — балласт. Её амбиций, желаний, планов. Жизни, которую она так старалась достичь. В другие дни Марта чувствовала балластом себя. Олаф так её любит, что совершенно не думает ни о чём другом. Ему с ней хорошо, уютно, легко. Даже их ссоры не могут его расшевелить. Сколько бы Марта ни брала в библиотеке книг, он не заинтересовался ни одной. Сколько бы ни подкидывала идей для путешествий, он всегда находил способ от них увернуться. Скажи Марта твёрдо, что он должен прочитать книгу или что они едут, и точка, и он бы, конечно, прочитал и поехал. Но твёрдости-то как раз Марте и не хватало. Почему она должна его переделывать, если ему и так хорошо? Почему он должен из-под палки делать то, что, как ей кажется, будет для него лучше? Если для него «лучше» — нечто совсем другое.
Проблема была в том, что Марта до сих пор не знала, что лучше для неё.
На самом деле в её жизни не было никаких концертов, мотоциклов и парней с выпивкой. Только у её одноклассников, одногруппников, знакомых. Она смотрела на такую жизнь лишь со стороны. Иногда Марта об этом жалела. Ей казалось, что она упустила свою юность, провела её неправильно, вернее, слишком правильно. Не использовала то время на полную. Вообще не использовала его, а теперь было уже поздно. Она стала успешной и состоявшейся женщиной, на ступеньку выше многих в её городе, а некоторых — на целый лестничный пролёт. Но в такие
