Найди меня в лесу - Алиса Бастиан
А решимости у Расмуса теперь было не занимать.
68
Нора стояла на лестничной площадке до тех пор, пока Олафа не увезла одна машина, Расмуса другая, а все остальные не разошлись. Сил идти в квартиру не было. Выбило пробки. Не в квартире — в Норе. Стекло окна площадки недавно вымыли, оно было кристально чистым, абсолютно прозрачным. Нора видела каждую деталь произошедшего. Даже то, чего не видели остальные. Взгляд Олафа она не забудет уже никогда. Не тот, первый. Второй. Последний. Взгляд умирающей косули. Он добавится в Норину коллекцию нестираемых впечатлений, собрание необратимых итогов её действий, печальный паноптикум её жизни. Разместится недалеко от непристёгнутого ремня и камня в форме граната. Образ Расмуса Магнуссена, распластанного на асфальте, тоже не сразу её покинет. Когда он трижды — раз-два-три-мгновенно-господи-что-же-это — пырнул Олафа, в Норе трижды что-то оборвалось. Это настолько её поразило, что она чуть не осела на пол.
Она была уверена, что обрываться уже нечему.
69
На следующий день пошёл первый настоящий снег. Чёрные деревья, чёрные силуэты людей, ждущих автобус, чёрные кресты на кладбище — все с белой поминальной посыпкой. Нора с трудом доработала свою смену в «Гросси». Под конец она пробивала товары, словно в тумане, растеряв всю свою хвалёную скорость и внимательность. После того, что произошло вчера, она не спала всю ночь и лишь неимоверным усилием воли заставила себя выйти на работу. В моменты, когда не было покупателей, она судорожно проверяла кассовую ленту, разглаживала купюры, протирала кассовый транспортёр, без конца поправляла униформу. Но это не помогало. Кровь на асфальте перед подъездом уже замыли, но Нора чётко видела её утром, когда шла на работу, и знала, что увидит её вечером. И завтра. И послезавтра. Нора знала, что если она всё-таки сможет заснуть, она снова будет там: смотреть, как только что вышедший из тюрьмы убийца раз за разом судорожно вонзает нож в её соседа, мужчину, с которым она могла бы быть счастлива и которого приговорила к смерти. Но разве она знала, что так будет?
Урмас Йенсен потерял дочь, и все теперь знают, что она ему не дочь. Расмус Магнуссен проведёт в тюрьме не один год. Может, даже повесится там. И последней его мыслью будет, что он хотя бы совершил правосудие. Если Нора собирается жить дальше, ей нужно перестать об этом думать. Вот только она не представляла, как это сделать. Теперь ей слишком о многом нужно перестать думать.
Выйдя из магазина, Нора села на заснеженную скамейку неподалёку. Сил не было даже дойти до дома. Кто мог представить, что в их маленьком городке развернётся такая жуткая трагедия? Нора почувствовала, как сдавливает грудь, всё-таки встала и медленно побрела по дороге. С автовокзала отъехал последний автобус в Таллинн. В окне Нора увидела этого композитора, Акселя Рауманна, наконец-то уезжавшего из их города, в котором ему было не место. Нора надеялась, что он сполна насладился трагедией, и была права.
Через месяц он выпустит альбом глубочайшей, драматичной музыки, который назовёт «Камилла». На обложке диска будет остов «Ракеты», нарисованный углём. Альбом принесёт ему долгожданное признание и награду «Грэмми». Аксель женится на Ритте, хотя навсегда останется повенчан с музыкой, и у них родятся дети: такие же бесталанные, как Ритта, и амбициозные, как Аксель. Через пять лет они всей семьёй погибнут в автокатастрофе, когда машину Катрины Капп швырнёт на встречную полосу, и «Камилла» навсегда останется отражением и предвестником его собственной драматичной судьбы.
Нора толкнула калитку кладбищенской ограды. Вот где её настоящий дом. Даже дышалось здесь легче. Может, потому что вечерело, и стало морознее. Или потому, что здесь Норе не нужно было притворяться. Она прошла к могиле Луукаса, поправила слегка выцветший пластиковый букетик, стряхнула листья с маленькой скамеечки. Но садиться не стала. Знала, что встать уже не сможет. Останется здесь навсегда. Интересно, что сказал бы Луукас, если бы видел, что вчера произошло?
Если бы видел всё, что произошло?
Нора коснулась памятника, повернулась и пошла к выходу. Она как-то видела здесь Расмуса, и хотя она была уверена, что тот пришёл на могилу матери, он почему-то положил белую розу к надгробию жены мэра. Камиллу ещё не похоронили, но её могила будет утопать в цветах. На могиле Олафа, которой ещё здесь нет, цветов не будет. Убийцы их не заслуживают. Однажды, поддавшись порыву, Нора принесёт ветку сирени, но оставить её так и не сможет. Кто она такая? Она не имеет на это права.
По дороге от кладбища к дому Нора не встретила ни единого человека, хотя было не так уж и поздно. Казалось, что после вчерашнего город замер в минуте молчания, которая растянется на дни и недели. На стенде возле горуправы висело объявление о выборе нового мэра, но Нора не стала вчитываться. Её это совершенно не волновало. Оказавшись в квартире, Нора включила свет, стянула с себя верхнюю одежду и ботинки и поставила чайник. Пока он кипел, она переоделась в домашнее, тщательно вымыла руки, умылась. Вода стекала по её лицу, капала на шею, неприятно холодила кожу. Нора так и не вспомнила, что нужно вытереться полотенцем. Кинула грязную одежду в стиральную машинку, к блузке, в которой была вчера. Той, что пропиталась горечью, пока она звонила в полицию, и ужасом, пока она смотрела в окно на лестничной площадке. Чайник вскипел и успел остыть. Нора сидела в кресле и смотрела в стену. В квартире за стеной было пусто и тихо, и это Норина вина. Нора тоже однажды вскипела, и вот посмотрите, что из этого вышло. Остыли все, кроме неё. Она прокручивала в голове все смерти, с которыми ей пришлось так или иначе столкнуться. Смерти, случившиеся по её вине, убийства, хоть и не собственными руками. Непристёгнутый ремень. Звонок в полицию. Отличаются ли убийства руками от убийств поступками?
Сколько убийств нужно совершить, чтобы считаться серийным убийцей?
Нора чувствовала, что сходит с ума. Зря она ушла с кладбища.
Милый Луукас, я столько лет тебя вспоминаю. Каждый день, даже если не осознаю этого. Ты был настоящим светом. Знаю, что твоё тело давно разложилось, но мне хватает сил думать, что твой свет горит где-то и теперь. Прости, что я больше не могу его
