Письма из тишины - Роми Хаусманн
Я откидываюсь на спинку стула, вымотанный этим сбивчивым рассказом. Повисает пауза. Потом полицейский снова хмыкает, но по крайней мере тянется за газетой и действительно начинает читать статью. Дочитав, он спрашивает:
– И почему вы думаете, что вчера на вас напал именно он? Даже если допустить, что его начальство не знало о планируемом интервью и ему пришлось отвечать за самодеятельность…
– Может, и пришлось. Во всяком случае, в «Берлинер рундшау» он больше не работает. Перешел в «Абендблатт». Хотя я, конечно, не могу утверждать, что его увольнение как-то связано с моей жалобой. После выхода той статьи я некоторое время следил, не напишет ли он что-нибудь еще, но по крайней мере в «Берлинер рундшау» он больше не публиковался. Правда, со временем я вообще перестал читать газеты.
– И не забывайте: речь идет об интервью две тысячи четвертого года. Даже если этот… – полицейский наклоняется над газетой, чтобы прочитать имя, – Бишоп-Петерсен тогда и получил выговор, с чего бы ему ждать почти двадцать лет, чтобы отомстить? Если, конечно, вы клоните к этому…
Я молчу.
– Вы точно его узнали? – уточняет полицейский.
– Я никого не узнал, – отвечаю я, опустив голову. – Было темно, и на меня напали сзади.
Собеседник вздыхает и смотрит на часы. Я закусываю губу. Можно просто встать и уйти, чтобы он спокойно отправился на обед. Ничего страшного со мной не случилось – ну подумаешь, ссадина, не перелом же… Но потом я думаю о Куин. Стоит только представить, как она – если б со мной действительно что-то случилось – остается в доме одна, слабеет с каждым днем… Сначала еще надеется, что я вот-вот вернусь, а потом… потом понимает, что нет. Не вернусь.
И я решаю: нет. В этот раз я буду защищаться. Даже если придется признать, что сам кое в чем виноват. Я откашливаюсь и, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, говорю:
– Нет, Бишоп-Петерсен хотел отомстить не за что-то, что случилось двадцать лет назад. А за необдуманный поступок, который я совершил вчера днем.
ТЕО
Вгоняю мотыгу глубоко в землю. Почва твердая, заросла до невозможности этими, как их там… Вера права: после ухода садовника сад пришел в запустение. Я весь в поту, дышу тяжело, но тяжелой работы не боюсь – и никогда не боялся. Я ведь из простой семьи, а стал главным человеком в «Шарите». Такого не добьешься, если не умеешь пахать. Вот Вера обрадуется, когда я приведу сад в порядок! Эта мысль придает мне сил. Вера постоянно жалуется, что теперь ей приходится делать всю работу по дому и на благотворальность времени совсем не остается. Я вообще-то тоже не в потолок плюю, а жизни спасаю! Неужели для нее это ерунда?! Но перекопать сад – ладно, я согласен, такая работа не для Веры. Она ведь хрупкая, маленькая – мне едва до груди доходит… Сорняк, растущий у озера, из семейства гераниевых, одиннадцать букв: журавельник… Да, тут нужен профессионал.
Рядом, прямо посреди лиловых цветочков и комьев травы, сидит Джули. Длинные рыжие волосы пылают на солнце, как огонь. Она обнимает колени худенькими руками и смотрит на воду. Составляет мне компанию, пока я привожу в порядок заброшенный сад, и рассказывает, что поругалась с парнем.
– Сидел бы и помалкивал, – бурчу, вонзая мотыгу в землю. Я-то думал, с этим Вегнером покончено. Я ведь сам звонил ему – и ясно дал понять, чтобы держался от моей дочери подальше. Он слишком стар для нее, да и вообще – дурак дураком, бесполезный подтиральщик задниц. Джули должна сосредоточиться на учебе. У нее большие планы. Она хочет стать морским биологом, но об этом придется забыть, если она и дальше будет по ночам бегать на свиданки с этим своим Вегнером.
– Нет, – говорит Джули. – Он ведь прав. Я реально облажалась. И ради чего?
Краем глаза я вижу, как она запускает пальцы в свои длинные волосы.
– Ради этого. С ума сойти… Я поставила под угрозу все, что у нас есть, ради чертовых волос.
– У тебя прекрасные волосы, – твердо говорю я. Этот Вегнер ни черта не понимает.
Джули рассказывает, что целый день проторчала у парикмахера – вместо того чтобы сидеть за ноутбуком и разбираться в теме. Казалось бы, подумаешь – один день, но с ее графиком, в котором расписана каждая минута, она не могла позволить себе такую роскошь. Поэтому пошла по легкому пути и просто списала. На рассвете включила подкаст девчонок из Mordstalk и, как стенографистка, просто набирала текст под диктовку.
– О чем я только думала? – спрашивает она и смотрит на меня с грустью. – Что Фил никогда не узнает? Поразительная наивность! Я ведь не ребенок, мне не двенадцать. Я должна была понимать, чем все закончится!
Нет, ей шестнадцать, моей Джули, скоро она пойдет в одиннадцатый класс. Я опираюсь на черенок мотыги, чтобы перевести дух, и ободряюще улыбаюсь.
– Мы ошибаемся не потому, что хотим ошибиться, а потому что не знаем, как правильно, – говорю я. – Ты уже поняла, что поступила плохо, – так сделай же вывод. Закопай последствия и сделай все, чтобы двигаться дальше.
Все-таки родительство – это большая ответственность, но, кажется, я неплохо справляюсь. Важно быть строгим, но при этом не дать ребенку почувствовать, будто его разлюбили из-за ошибки.
– Главное – извлечь из ошибки урок, – подчеркиваю я. – Чтобы она была не напрасной. Чтобы потом все исправить.
Но Джули только утыкается лбом в скрещенные на коленях руки.
– В том-то и дело, – бормочет она. – Случившегося уже не исправить.
