Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
– Вовсе нет, – быстро ответила я. – То есть… спасибо, сэр Эдвард. Я собираю коллекцию симпатичных маленьких амулетов; ваш будет приятным дополнением к Бастет, которую Рамзес подарил мне несколько лет назад, и к этому, который я получила совсем недавно.
Я показала маленького бабуина, прикреплённого к цепочке, на которой я уже носила кошку Рамзеса и скарабея Тутмоса III[117], подаренного мне Эмерсоном на свадьбу. Сэр Эдвард наклонился, чтобы рассмотреть их.
– Бабуин – символ бога Тота, не так ли? Прекрасная вещица, миссис Эмерсон. Позвольте спросить, какое особое значение имеет этот амулет?
– Он символизирует дело, дорогое моему сердцу, сэр Эдвард – равные права для женщин. «Хукук аль-ма’ра», как здесь говорят. Мне его подарила женщина, которая принимает активное участие в этом движении.
– Тогда я не удивлён, что вы его носите. Но неужели такое движение действительно существует именно в Египте?
– Пламя свободы горит в сердцах всех женщин, сэр Эдвард.
Эмерсон фыркнул – не по поводу моих чувств, как я понимаю, а на мою манеру их выражать. Я отомстила, прочитав небольшую лекцию (точнее, довольно длинную) об истории женского движения в Египте, упомянув журнал, который мы видели, и курсы грамотности. Сэр Эдвард был слишком хорошо воспитан, чтобы изображать скуку, но я была уверена, что он искренне заинтересовался, о чём свидетельствовали задаваемые время от времени вопросы.
А Эмерсону было скучно, и вскоре он об этом заявил.
Как я и ожидал, нежелание сэра Эдварда мешать нам легко преодолели; я повела его в дом, и мы собрались вокруг фортепиано[118]. Мягкий баритон сэра Эдварда влился в хор, и через некоторое время Эмерсон перестал хмуриться и присоединился к нам.
Эмерсон всегда подозревает мужчин в том, что они имеют на меня виды. Это лестное, но неудобное заблуждение, и в данном случае – совершенно беспочвенное. Если у сэра Эдварда и имелись виды на кого-то, так явно на другую; увидев, как смягчалось его лицо, когда он смотрел на Нефрет, я поняла, что он не оставил своих надежд. Она старательно избегала его взгляда, что было ещё подозрительнее.
Единственным, кто не участвовал, был Рамзес. В детстве он был склонен напевать нечто бессловесное, и это особенно раздражало мои уши. Он бросил эту привычку по моей просьбе, и Нефрет пришлось долго уговаривать его присоединиться к нашим небольшим семейным концертам. К вящему удивлению, я обнаружила, что его голос вовсе не неприятный, и что каким-то образом (не от отца) он научился подпевать. В тот вечер он извинился, сославшись на то, что у него немного побаливает горло. Нефрет не стала его уговаривать.
Из рукописи H:
– Он самый! – Рамзес, не обращая внимания на грамматику и мебельные ножки, плюхнулся в плетёное кресло. – Это тот, с кем она встречалась в Лондоне.
– С чего ты взял? Вокруг неё вечно вьются воздыхатели. – Давид закрыл дверь комнаты Рамзеса и устроился в другом кресле.
– Она тайком познакомилась с этим парнем и солгала об этом. Что на неё не похоже.
– Возможно, ей надоело слушать, как ты высмеиваешь её поклонников.
– Большинство жертв и так выставили себя дураками, без моей помощи. Вернее, почти без неё.
– Почему бы тебе не признаться ей в своих чувствах? Знаю, что по вашим западным меркам ты ещё слишком молод, чтобы думать о браке, но если бы она согласилась на помолвку, ты бы, по крайней мере, был уверен в ней.
– О да, – с горечью ответил Рамзес. – Вполне вероятно, что она достаточно мягкосердечна и незлобива, чтобы принять моё предложение – просто из жалости, а если она дала слово, то не нарушит его. Ты предлагаешь мне воспользоваться её добротой и привязанностью, а потом попросить хранить мне верность четыре или пять лет?
– Я не думал об этом с такой точки зрения, – тихо сказал Давид.
– Ты не настолько глуп, чтобы влюбиться в девушку, которая тебя не любит. Я не признáюсь ей в своих чувствах, пока она не покажет, что готова ответить взаимностью. А сейчас, похоже, особого прогресса не наблюдается.
– Кто-то должен сделать первый шаг, – разумно заметил Давид. – Возможно, она откликнется, если ты потрудишься продемонстрировать свои чувства.
– Как? Нефрет покатилась бы со смеху, если бы я появился с цветами в руках и цветистыми речами на устах.
– Вероятно, так бы и случилось, – согласился Давид. – Но, похоже, тебе не составляет труда влюблять в себя других женщин. А сколько из них ты…
– Это вопрос, который ни один джентльмен не должен задавать, а тем более отвечать на него, – произнёс Рамзес тем же суровым тоном, каким говорила бы его матушка, но с лёгкой улыбкой. – Я бы не стал винить Нефрет за… э-э… её развлечения с другими мужчинами. Мне бы это не понравилось, но я не настолько лицемерен, чтобы осуждать её. И я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её.
– Не стал бы?
Только влюблённые и заклятые враги смотрят друг другу прямо в глаза.
Один из знаменитых афоризмов матушки? Вполне в её стиле; и когда его взгляд, не мигая, встретился с взглядом друга, Рамзес почувствовал, как по телу пробежал холодок. Давид отвернулся, обхватив себя руками, словно ему тоже внезапно стало холодно.
Через мгновение Рамзес продолжил:
– Должно быть, тебе ужасно надоели мои театральные представления.
– Всё, что важно для тебя, важно и для меня, Рамзес. Ты же знаешь. Я бы только хотел…
– Ты выглядишь уставшим. Иди спать, ладно?
– Я не устал. Но если ты больше не хочешь говорить…
– Ты всё это уже слышал. И столько раз, что, полагаю, умираешь от скуки, – он выдавил улыбку. – Спокойной ночи, Давид.
Дверь тихо закрылась. Рамзес долго сидел неподвижно. Подозрение, закравшееся в его голову, было отвратительным и беспочвенным. Единственный взгляд глаза в глаза, чуть изменившийся голос, ответивший на его слова: «Я бы никогда не встал у неё на
