Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

Мы возобновили работу на следующее утро. Другие представители английской общины Луксора, возможно, и устроили бы праздник в День подарков[120], но мне стоило больших усилий убедить Эмерсона отпраздновать Рождество, которое он считал языческим праздником.

– Почему бы нам просто не украсить лбы венками из омелы и не принести кого-нибудь в жертву солнцу? – саркастически вопрошал он. – Вот это, знаешь ли, и есть древний праздник зимнего солнцестояния. Никто не знает, в каком году этот тип родился, не говоря уже о том, в какой день, и, более того…

Но совесть не позволяет мне воспроизвести еретические высказывания Эмерсона о христианских догматах.

Когда мы отправились в Долину, Абдулла, как часто бывало, пошёл со мной. Он искренне верил, что помогает мне, поэтому я подавала ему руку на более крутых склонах, а когда мы достигли вершины, тактично предложила немного отдохнуть, прежде чем следовать за остальными.

– Мы уже не так молоды, как когда-то, Ситт, – вздохнул Абдулла, тяжело опускаясь на камень.

– Да, все мы. Но какое это имеет значение? Возможно, нам потребуется немного больше времени, чтобы достичь вершины, но не стоит страшиться – мы доберёмся!

Уголки губ Абдуллы дрогнули.

– Твои слова, как всегда, мудры, Ситт.

Он не спешил продолжать, поэтому мы некоторое время сидели молча. Воздух был прохладным и чистым. Солнце только что поднялось над восточными скалами, и утренний свет медленно разливался по ландшафту, словно акварель, окрашивая серый камень в серебристо-золотой цвет, бледную реку – в сверкающую синеву, тускло-зелёные поля – в яркий изумрудный. Через некоторое время Абдулла вновь заговорил:

– Ситт, ты веришь, что мы уже не раз жили на этой земле и вернёмся, чтобы жить снова?

Этот вопрос до глубины души поразил меня не только потому, что философские размышления не были свойственны Абдулле, но и потому, что он зловеще отражал мои собственные мысли. Я думала, что золотые небесные чертоги не могут быть прекраснее утреннего света на скалах Фив, и что для меня Рай – это продолжение жизни, которую я люблю, и рядом с теми, кого я люблю.

– Не знаю, Абдулла. Иногда я задавалась этим вопросом... Но нет, наша христианская вера не поддерживает эту идею.

Как и ислам. Абдулла об этом не упоминал.

– Я тоже задавался этим вопросом. Но есть только один способ узнать наверняка, и я не горю желанием исследовать этот путь.

– Я тоже, – улыбнулась я. – Эта жизнь доставляет мне немало удовольствий. Но, боюсь, нас ждёт скучный сезон, Абдулла. Эмерсону очень скучно возиться с этими крошечными гробницами.

– Мне тоже, – кивнул Абдулла.

Ворча, он встал и предложил мне руку, чтобы помочь. Мы молча и в полном согласии двинулись дальше. Он скучал, я скучала, Эмерсон скучал. Мы все скучали до безумия, и я ничего не могла с этим поделать. Я угрюмо направилась по знакомой тропинке в узкий боковой проход — вади, где мы работали.

Гробница Аменхотепа II находилась в дальнем конце, а мы исследовали небольшие гробницы вдоль дороги, ведущей к главной долине. Большинство из них были найдены в предыдущие сезоны Недом Айртоном вместе с мистером Дэвисом. Последний изъял любые предметы, представлявшие интерес, а их и так было немного. В трёх жалких гробницах оказались захоронения животных. Безусловно, любопытные: жёлтая собака, стоявшая вертикально, с загнутым на спину хвостом, нос к носу с мумифицированной мартышкой, и сидевшая на корточках обезьяна с симпатичным ожерельицем из голубых бусин – но я понимала, почему покровитель Неда не пришёл в восторг от открытий того сезона.

Эмерсон, конечно же, нашёл предметы, которые Нед проглядел. Он всегда находит то, что упускают из виду другие археологи. А именно: несколько интересных граффити[121] (описанных и расшифрованных в нашей готовящейся к выходу публикации), а также несколько бусин и фрагментов керамики, которые привели Эмерсона к замечательной теории о продолжительности правления Аменхотепа II. Эти подробности будут ещё менее интересны моему Читателю, чем (честность заставляет признаться) мне.

Из рукописи H:

Рамзес резко сел. Сначала он не мог понять, что его разбудило. В комнате было довольно темно, поскольку часть единственного окна закрывали лианы, но ночное зрение у него было хорошим – пусть и не таким сверхъестественно острым, как полагали некоторые египтяне – и он видел лишь смутные очертания того, что находилось перед ним: стол и стулья, комод и одежда, висевшая на крючках вдоль стены.

Он откинул тонкую простыню. После неловкого случая несколько лет назад он стал надевать в постель свободные панталоны в египетском стиле. Они не стесняли движений, когда он бесшумно, босиком, подошёл к двери и осторожно её открыл.

Как и другие спальни, его комната выходила во двор, обнесённый стеной. Ничто не двигалось в звёздном свете; тонкая пальма и растения в горшках, которые выращивала матушка, отбрасывали тусклые, причудливые тени. Свет в окнах не горел. Комната родителей находилась в дальнем конце крыла, за ней шла спальня Давида, затем его собственная, а Нефрет – в этом конце. Как и в комнате родителей, её окна выходили не только во двор, но и на внешнюю стену.

Он, не останавливаясь, окинул взглядом мирную картину, влекомый тем же неуловимым чувством тревоги, которое и разбудило его. Он уже добрался до двери Нефрет, когда услышал её крик – даже не вскрик, а тихий, приглушённый звук, который был бы не слышен на расстоянии в несколько футов.

Она не заперла дверь. Это не имело значения: петли поддались, когда он плечом ударился о панель и оттолкнул дверь в сторону. Внутри было так же темно, как и в его комнате; что-то заслоняло наружное окно,