Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Когда он вырос, все это минуло и забылось. Осталось только слово «Фирро» – единственное из всего потусонного мира. Он часто его повторял, пока мастерил лук или неумело сколачивал первые подрамники. Повторял, повторял и вдруг заметил, что на каждую репетицию амулетик вроде мерцал нутряной искоркой. Тогда и придумалось назвать его этим именем. Оно вдвойне нравилось тем, что начиналось с той же самой буквы Ф, вроде тайно предначертанный знак.
Подросший Флоренций нечасто вспоминал про таинственный мир, куда его пускали во сне, но и не забывал напрочь. С Фирро же он не расставался, памятуя о том единственном отцовом письме, что хранилось в заветной шкатулочке Зизи. Имелся ли прок от оберега или нет, но судьба часто и широко улыбалась его владельцу.
Теперь он сидел, уставившись в ночь, изредка гладил пальцем хладный аквамарин, размышлял. Предметом служила жуть. Удручающее происшествие выпадало из привычных и правильных рамок, давать ему оценку представлялось непростым.
Итак, могло ли сложиться, что на островке горел не господин Обуховский, а некто другой? При известной доле ловкости – вполне, ежели ему потребовалось исчезнуть: сжег бумаги, дождался первой почтовой кареты, вышел к воде, перекрестился и шагнул мимо костра. Вполне можно устроить, циркачи и цыгане вытворяют еще не такое. Однако где он взял тело, чтобы выдать за свое собственное? Неужто убил?.. М-да, мог и убить. Выбрать схожего по конституции, задушить, переодеть в господское платье и отправить в огонь, едва показалась на пригорке морда коренного.
Выходило, господин Шуляпин вовсе не таков выдумщик. Восхваляемый же художником глаз ни в коей мере его не подводил: крестное знамение Обуховский клал самолично. Но к чему сей театр?
Флоренций потрогал Фирро, и аквамарин заметно поголубел на лунном свету. Так часто случалось, когда голова полнилась идеями. Более того, если придумки нравились амулету, он теплел, в противном случае – холодел. На этот счет имелось не одно наблюдение. Они подтверждались ошибками, так что не стоило травить бедный кусочек камня излишними подозрениями, однако… Сейчас аквамарин ожег палец льдом.
Хорошо… Допустим, взор подвел своего хозяина, оплошал: то был совсем не Ярослав Димитриевич… Листратов осторожно коснулся аквамариновой фигурки. Опять! По телу протопотали меленькие холодные мураши, словно хлебнул студеной водицы. Значит, обмана не случилось, он видел именно что Обуховского и никого иного.
Рассуждения проследовали далее. Что, если господин Янтарев тяготился данным некогда обещанием и желал выдать дочь за кого-нибудь побогаче и поименитей? Подобные предосудительности встречались сплошь и рядом, так отчего бы не в оном случае? У мануфактурщика имелась сотня способов избавиться от нежелательного просителя, самый простой – откупиться. Или подговорить, чтобы вызвали на дуэль и там прикончили. Или чтобы тати подкараулили в лесной глуши. Зачем же так изощренно? Не исключалась и каверза: довести угрозами до самоубиения. Между тем опять же никто не отменял веревку и пистолет.
Художник не представлял цели своих умоискательств, но и отказаться от них не мог. Любопытное всегда влекло его пуще прочего. Маленьким он подолгу застревал на берегу, считая закатные минуты, – силился постичь тайну темноты: откуда она нападала и куда девался весь бесконечный свет с земной поверхности. Когда со двора пропала телега, он три ночи не сомкнул глаз, пока не вычислил позарившегося на нее. То же с покраденной из клетки певчей птицей. Даже потерянные лошадью подковы не давали ему уснуть, пока не сыщутся. На любой вопрос требовался ответ, тем паче на такой заковыристый.
Указательный палец в который раз нежно коснулся амулета, и ладонь сразу схватила его, сжала: аквамарин едва заметно согревал. Да, самый явный из причастных – Янтарев, не без его наущения оборвалась жизнь злополучного Ярослава Димитриевича. Тогда ворог грозен и коварен, с таким не сладить с полплевка. Вот и Кирилл Потапыч ринулся его защищать наподобие хоругви посреди баталии, дескать, тот не помышлял вероломства, наиприличнейший человек. Если полицейские власти спелись с богатеями – пиши пропало. Завиноватят самого Флоренция, упекут в острог, и все с одним – лишь бы сокрыть истину. Как бы ни заламывала старенькие руки Зизи, как бы ни свирепствовал нанятый на ее последние деньги столичный адвокат. Властям так привычнее хоть в заморских землях, хоть туточки, на матушке-Руси.
В заоконной темноте заухал филин, большая птица сорвалась с ветки и, невидимая, захлопала крыльями. Мерно и торжественно журчала река, убаюкивала. Русалки ей нынче не подпевали. Глыбы древесных крон застыли на фоне густого чернильного неба, они дышали далекой грозой. Над миром властвовала луна, завораживала притворной добротой, обещала долгий покой и вдохновение, но всем ее посулам срок – до рассвета. Аквамариновая игрушка мерцала приветливым голубеньким глазком, вселяла надежду на вспомоществование. Пожалуй, древний резец все же старался выточить ангела или другое неземное существо для поддержания духа. Надо бы его подкармливать, однако молодой ваятель не знал, чем питались оные чудесные твари.
По двору осторожными шагами прокралась босая тень, беззвучно сложилась пополам, что-то подняв с земли. Флоренций отодвинулся в глубь комнаты. Через минуту к первому силуэту присоединился второй, пониже и потоньше – девичий. Парочка обнялась и воспоследовала в сторону конюшни. Не скрипнула воротина. Не заквохтали спросонья куры. Ясно: пристроились на уличном сеновале у овина. Хорошо им.
Он медленно разжал ладонь, опустил Фирро назад, на деревянную плаху подоконника. Господская рубаха тонкого полотна повисла на спинке кровати, на плечи опустилась грубоватая льняная. Она хрустела свежестью и наводила на мысли о глубоком бестревожном сне. Сразу потянуло
