Собор темных тайн - Клио Кертику

– Бесполезный труд – основа духовного развития, – проворчал Фергюс, поглядывая в окно. Его было видно в зеркало заднего вида, он выглядывал из-за левого плеча Лиама.

Пока Лиам не уселся за руль, он сохранял напряженное молчание, но стоило нам отправиться в дорогу, как из Фергюса полился нескончаемый поток упреков. Эдит только и делала, что периодически бросала на него осуждающие взгляды.

– Человек всегда к чему-то стремится – это показатель амбиций, жизни, эмоций, наконец! – сказала она Фергюсу, не глядя на него.

– Естественно, это так, но нужно понимать, ради чего ты это делаешь на самом деле и какой результат хочешь получить. – Правой рукой он играл с коробкой спичек незнакомой мне иностранной фирмы с изображением ястреба. – Хотя бы затем, чтобы потом не разочароваться.

– Почему, по-твоему, разочарование – это плохо? По крайней мере, оно стоит того, чтобы не сидеть сложа руки, – чуть громче, чем прежде, произнесла Эдит.

Фергюс с умным видом развернул упаковку мятной конфетки, а затем закинул ее в рот.

– Я вот, по-твоему, сижу сложа руки? – поинтересовался он с некоторой насмешкой.

– По-моему, ты пока мало что сделал, только вечно лезешь со своей критикой.

– Я критикую? – удивился Фергюс и напустил на себя такой оскорбленный вид, что мне и вправду стало его жаль.

– Что я могу сделать для того, чтобы ты замолчал? – наконец не выдержал Лиам.

Ситуация принимала опасный поворот.

На улице начался сильный дождь, и Лиаму пришлось включить дворники, чтобы видеть дорогу.

– «Ему немножко лучше бы жилось, когда б ему владеть не довелось»[30], – начал как ни в чем не бывало Фергюс.

– Опять цитируешь дьявола? – спросил Лиам.

– Я могу цитировать что угодно и кого угодно, но не скажу ничего нового, а вот ты можешь узреть истину, но тебе проще искать материальное.

Казалось, он обращается ко мне, потому что я ровным счетом ничего не понимал.

– И в чем истина? – поинтересовался Лиам.

Эдит следила за дворниками, которые боролись с потоками небесных слез. Париж встречал нас дождем.

Фергюс пристально уставился в окно, храня молчание.

– Ты хочешь повторения вчерашнего? – продолжал Лиам.

– Всегда у тебя одни крайности.

Эдит потянулась к бардачку, но осеклась.

– Ваша беседа подобна Уроборосу[31], – сказала она.

– Вот и думай – эти разговоры ровно ничего не стоят, они должны протекать у тебя в голове, – усмехнулся Фергюс.

– Мне их там и так хватает, – спокойно ответил ему Лиам.

Фергюс мрачно хмыкнул.

Я поглядывал в окно, стараясь оставаться простым слушателем. Стихия, бушевавшая вне нашего маленького мирка, не позволяла разглядеть что-либо дальше вытянутой руки.

– Мы могли бы сдать доклад первыми и просто отдыхать целый месяц, вплоть до сдачи, но мы ищем какие-то камни, – после некоторого раздумья заметил Фергюс.

– Не всем же делать выбор в пользу лени, – улыбнулась Эдит.

– Дорогая моя, ты сама этим грешишь, только вместо безделья у тебя более полезные занятия. В этом твой однозначный плюс.

Эдит достала из бардачка маленькое зеркальце с изображением ягод земляники. Она хмуро уставилась в него и стала стирать что-то в уголках губ.

Все замолчали, обдумывая каждый свое, а я – то, о чем сейчас мог думать каждый.

Первым собрался Лиам. Он заерзал на водительском сиденье, а затем выпрямил спину.

– Сегодня ночью я набросаю доклад, который устроит всех, а послезавтра он будет лежать на столе у Жана Борреля.

Я перехватил его взгляд в зеркале заднего вида и молча моргнул, чтобы хоть как-то поддержать.

Все остальные сохраняли молчание.

Эдит стала постепенно расслабляться. Иногда она бросала полуулыбки Лиаму, а тот отвечал ей внимательным взглядом. Я подумал, что она, должно быть, выучила его язык молчания, только чтобы не нарушать его любимую тишину.

– Значит, встреча у Марии дель Фьоре отменяется? – с обидой поинтересовался Фергюс спустя несколько секунд.

– С чего бы? – холодно бросил ему Лиам.

– Ну вы же обиделись на меня.

Салоном завладела тишина.

– Что за встреча? – вдруг ляпнул я.

– Фергюс придумал, что мы должны встретиться через тридцать лет, ровно двенадцатого мая, на лавочке возле Санта Марии дель Фьоре, даже если мы все разъедемся, создадим свои семьи и не будем общаться. Согласился даже Лиам, – спокойно объяснила Эдит.

Я нахмурился и пробежался взглядом по каждому из них. Это было так романтично, так не похоже на Фергюса и одновременно так в его стиле, что я был готов сделать ему комплимент, но он отвернулся к окну, будто бы всего этого стеснялся.

Около него на кожаном сиденье лежал потрепанный томик Гюго, которым он опять пренебрег, а поверх него – скомканная этикетка от мятной конфетки.

Я вернулся взглядом к Лиаму.

Наверное, вести автомобиль намного тяжелее, когда вот так льет дождь. Я не был специалистом, поэтому не мог утверждать, но водитель сохранял спокойствие.

– Ты тоже можешь прийти, – предложил Лиам, не сводя внимательного взгляда с дороги.

Целых два дня нам понадобилось, чтобы отдохнуть друг от друга. Мы встречались только на некоторых парах и перебрасывались буквально парой словечек, прежде чем разойтись по домам. Я и не думал, что они могут уставать друг от друга, но я сам, в общем-то, и не устал. Комната в общежитии – вот что меня волновало больше всего. Она встретила меня таким холодом и одиночеством, что мне понадобилось около недели, чтобы привыкнуть к тому, что я снова жил один.

Тем не менее черновой вариант доклада лежал на столе Жана Борреля в означенный Лиамом день. Оформлением, как мы узнали позже, занималась Ализ.

Лиам доверил ей это поручение, не сказав нам, но никто не сомневался, что она выполнит эту работу лучше каждого из нас – с ее-то художественными способностями и ответственным подходом.

Удивительно, как Лиам уже тогда понимал, что ее нельзя оставлять без работы слишком долго.

Вернувшись даже быстрее, чем ожидалось, я заметил в Ализ перемену. Общалась она мягче и дружелюбнее, и все в ее поведении дало мне понять, что в глубине души она бы очень хотела отправиться с нами. Видимо, это заметил не только я, потому что то, как дружелюбна Эдит стала по отношению к ней, не могло не удивлять, хотя она и утверждала, что они с Ализ давно дружили.

Как я узнал позднее, почти каждый из нас решил, что ни в коем случае нельзя оставлять ее за бортом, но действовать начал только Фергюс.

Глава 16

Около двух недель я не притрагивался к своей книге, и это волновало меня больше, чем я мог