Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
Занятие длилось всего сорок минут. Когда ученицы разошлись, я попыталась выразить своё восхищение. Мой французский иссяк, как это часто бывает, когда я волнуюсь. Я поблагодарила её за то, что она позволила мне прийти, и пожелал ей доброго вечера.
– Вам не следует уходить так скоро, – воскликнула мадам. – Выпейте чаю, и мы поговорим.
Она хлопнула в ладоши. Вошедший слуга был мужчиной. Поскольку мадам не носила вуаль, я подумал, не был ли бедняга – как бы выразилась тётя Амелия? – лишён какой-то физической функции. Сейчас подобные вещи запрещены законом, но в прошлом встречались довольно часто. На вид ему было не больше сорока, и на его высоком теле мышц было больше, чем жира.
Мадам повернулась к нему и собиралась что-то сказать, когда я услышала громовой стук в дверь дома. Этот стук ни с чем не спутаешь – по крайней мере, мне так показалось.
– Проклятье… – начала я. – Э-э… mille pardons[93], мадам. Боюсь, что за мной пришёл профессор Эмерсон. Он весьма нетерпелив.
Мадам улыбнулась.
– Да, я слышала о профессоре Эмерсоне. Конечно, мы будем рады его видеть.
Она махнула рукой слуге, тот поклонился и отступил. Белая шифоновая букра[94] была украшена золотыми петлями, зацеплявшимися за уши. Мадам подняла вуаль, и дверь гостиной открылась, впустив не профессора, а Рамзеса и Давида.
Мне хотелось их убить, но я невольно почувствовала лёгкую гордость за своих мужчин. Они выглядели особенно нарядно. Давид, как всегда, опрятен и ухожен, а Рамзес — в своём лучшем твидовом костюме. Я предположила, что он забыл шляпу, поскольку его волосы развевались; они были очень волнистыми и обычно слишком длинными, так как он не любил тратить время на стрижку. Было видно, что посетители произвели на мадам благоприятное впечатление, несмотря на вуаль, скрывавшую большую часть её лица. Она медленно и неторопливо оглядела их, а затем жестом пригласила Рамзеса сесть рядом с ней на диван.
Рамзес покачал головой.
– Дорогая мадам, мы и не думаем отнимать у вас время. Мою сестру ждут в отеле на ужин. Я искренне рад возможности выразить своё восхищение и восхищение моих родителей вашей деятельностью, которую мы от всей души поддерживаем.
Рамзес говорит по-французски, как и на многих других языках, бегло и идиоматично. Когда мадам ответила, в её голосе мне послышалось удивление:
– А... Так вы тоже верите в эмансипацию женщин?
– Иначе и быть не может, мадам.
– Naturellement[95]. Я надеялась уговорить вашу матушку написать небольшую статью для нашего журнала. Вы, наверное, уже видели его?
– Пока нет, но с нетерпением жду этого. Я передам вашу просьбу матушке. Уверен, она будет рада помочь. А теперь, если позволите…
– Un moment, s'il vous plaît.[96] – Её руки поднялись к затылку. Через мгновение она опустила их и показала золотую цепочку с небольшим резным кулоном. – Небольшой знак уважения для вашей уважаемой матери, – сказала она. – Это эмблема нашей организации.
Рамзес поклонился.
– Вы весьма любезны, мадам. Несомненно, это подлинное древнеегипетское изображение – павиан, один из символов Тота.
– Это уместно, n'est-ce pas?[97] Обезьяна, сидящая рядом с весами, взвешивающими сердце. Это можно считать символом справедливости.
– Можно, – согласился Рамзес.
Невежливый ответ, подумала я, и потом, Рамзес слишком долго монополизировал разговор. Я потянулась за маленькой безделушкой.
– Справедливость, которую заслуживают женщины, и которую они когда-нибудь обретут! Я передам ей ваш подарок, мадам. И знаю, что она будет им дорожить.
– Давайте я надену его вам на шею, чтоб не потерять.
Она настояла на том, чтобы сделать это собственноручно. Кулон был вырезан из красно-коричневого камня. Он оказался на удивление тяжёлым.
Мадам не проводила нас до дверей. Маленький садик, благоухавший сладким ароматом жасмина, был волшебным местом в ночных тенях, но мне не разрешили задержаться; Рамзес схватил меня за руку и скорее с силой, чем с вежливостью, втолкнул в экипаж. Давид помог Фатиме усесться, и мы тронулись в путь.
– В чём был смысл этого представления? – резко спросила я.
– Я хотел взглянуть на эту женщину, – холодно ответил Рамзес.
– Я догадалась. И что ты о ней думаешь?
– Я пришёл к выводу, – продолжил Рамзес, – что она не из тех, кого я встречал раньше.
Этого я не ожидала, предполагая, что Рамзес играет роль старшего брата из общих соображений.
– Боже правый! – воскликнула я. – Сети? Рамзес, это самая неправдоподобная гипотеза…
– Не такая уж и неправдоподобная. Однако, похоже, моя теория оказалась необоснованной. Сети – мастер перевоплощения, но даже ему не удастся уменьшить свой рост на восемь дюймов или уменьшить размер выдающегося орлиного носа. Вуаль дамы была достаточно тонкой, чтобы я мог разглядеть очертания её лица.
– А я видела эти черты лица открытыми, – напомнила я ему. – Не может быть никаких сомнений в её поле. Щёки были гладкими, а лицо – благожелательным и добрым.
– Добрым, – вмешалась Фатима, которая внимательно следила за разговором и поняла, как минимум, одно слово. – Добрый, хороший учитель.
Рамзес перешёл на арабский:
– Да. Мы найдём тебе другого учителя, когда доберёмся до Луксора, Фатима. Правда, Нефрет?
– Ты имеешь в виду меня, как я понимаю. Конечно, если не найдём никого получше. Проклятье, Рамзес, с чего ты взял, что Сети мог выбрать карьеру учителя?
Рамзес выглядел немного сконфуженным. Это трудно определить, не отрицаю, но я изучила выражения его лица, какими бы они ни были. «Сконфуженность» – это два быстрых моргания и лёгкое сжатие губ.
– Отец внушил мне. Конечно, он не совсем здраво рассуждает о Сети, но как только подбросил мне эту мысль, она нашла благодатную почву. Ты никогда не видела Сети в деле. Этот человек – настоящий гений, Нефрет.
– Что ж, на этот раз вы
