Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
Нефрет, наконец, уговорила её уйти с Селимом, и мы все сели за стол. Подобное братание, вошедшее у нас в привычку, стало источником скандальных сплетен в европейской общине Луксора. Самые «либеральные» её представители время от времени снисходили до того, чтобы принимать у себя египтян из богатого и образованного класса, но никто из них не стал бы сидеть за столом со своими рабочими. Наши рабочие, конечно, были людьми высшего сорта.
Разумеется, я не пригласила Фатиму присоединиться к нам. Она пришла бы в такой же ужас от одной мысли сидеть рядом с мужчинами, как и сами мужчины. Поэтому просто сновала туда-сюда, распоряжаясь подачей еды и напитков.
Когда мы обсудили все сплетни – о браках, смертях, болезнях, рождении новых детей – Эмерсон отодвинул стул и достал трубку.
– Ну что, Селим? – добродушно бросил он. – Чем занимались в последнее время твои негодяи-родственники в Гурнахе? Нашли новые могилы?
Тень досады мелькнула на невозмутимом лице моего сына, который занял свою любимую позу на подоконнике, прислонившись спиной к колонне. Мне показалось, что я понимаю её причину, поскольку разделяла его чувства. Эмерсон настолько честен и прямолинеен, что не понимает: подобные вопросы не следует задавать столь откровенно. Селим состоял в кровном или брачном родстве со многими гурнахцами, а многие гурнахцы были опытными грабителями гробниц. Прямой вопрос поставил всех наших, особенно Абдуллу, в затруднительное положение, поскольку им пришлось выбирать: донести на своих родственников или солгать нам.
Селим, сидевший на уступе рядом с Рамзесом и Давидом, выглядел смущённым. Он был красивым молодым человеком с большими тёмными глазами и точёными чертами лица, унаследованными от предыдущих поколений, и очень напоминал своего племянника Давида, который был всего на несколько лет моложе его. Бросив извиняющийся взгляд на Абдуллу, он сказал:
– Никаких новых гробниц, Отец Проклятий. Ничего. Одни слухи. Обычные слухи…
– Какие слухи? – не отступал Эмерсон.
– Эмерсон, сейчас не время для подобных разговоров, – вмешалась я, сжалившись над расстроенным юношей. Я знала, что Эмерсон уже расспрашивал Абдуллу, но Абдулла бо́льшую часть лета провёл вдали от Луксора, навещая родственников в Атии, недалеко от Каира, так что нельзя было ожидать, что он будет знать о происходящем в Фивах столько же, сколько Селим. По крайней мере, у него был веский повод заявить, что он не в курсе.
– А как насчёт торговцев антиквариатом? – продолжала я. – Нашли что-нибудь необычное и интересное?
Это было безопаснее: ведь как только украденный предмет попадал в руки торговцев, о нём узнавали все. Селим, оживившись, перечислил артефакты, поступившие на рынок. Даже Эмерсон не нашёл среди них ничего особенно ценного. Это его очень раздражало; он надеялся на появление доказательств того, что гурнахцы обнаружили новую богатую гробницу, и у него появится повод поискать её.
На следующее утро после нашего приезда я снова попыталась убедить Эмерсона в необходимости действовать более разумно. Мой подход, как всегда, был тонким и окольным.
– Сайрус и Кэтрин Вандергельт пригласили нас сегодня вечером на ужин, – заметила я, просматривая поступившие к нам сообщения.
Эмерсон хмыкнул. Он завалил половину стола своими блокнотами и просматривал их. Я сняла один из них с его тарелки, стёрла маслянистые крошки и попробовала ещё раз:
– Сайрус планирует в этом году проводить раскопки в Асасифе[105]. Уверен, он будет благодарен за помощь. Его сотрудники…
– … вполне подходят для этой цели. – Эмерсон поднял взгляд, картинно нахмурившись. – Ты снова за своё, Амелия? Сегодня мы начнём работу над гробницами в той небольшой долине – если я смогу найти схему, которую рисовал в прошлом году. Рамзес, ты опять брал мои записи?
Рамзес сглотнул – он только что доел последнюю ложку овсянки – и покачал головой.
– Нет, отец. Не те записи. Я позволил себе…
– Неважно, – вздохнул Эмерсон. – Полагаю, вы с Давидом к нам не присоединитесь.
– Как я уже говорил вам, сэр, мы намерены начать копировать надписи в храме Сети I. Но если вы хотите, чтобы мы…
– Нет, нет. – Эмерсон глубоко вздохнул, и мускулистая грудь его расширилась. – Ваша публикация о Колоннадном зале Луксорского храма[106] была великолепна. Вам следует продолжать копировать. Серия таких томов создаст вам репутацию и станет бесценным архивом.
– Если бы ребята нам помогли, мы бы закончили раньше, – заметила я.
– Нет, Пибоди, я этого не допущу. Рамзес прав, ты же знаешь.
– Рамзес прав? – воскликнула я. – В чём?
– В важности сохранения раскопанного материала. Как только памятник, храм или гробница обнаруживаются, они начинают разрушаться. И в недалёком будущем наступит время, когда единственными следами значимых исторических данных будут копии, подобные тем, что делают мальчики. Деятельность Рамзеса и Давида имеет для египтологии большую ценность, чем вся моя работа в целом.
Голос его был тихим и надломленным, брови нахмурены. Он склонил голову.
– Боже мой, Эмерсон! – вскричала я в тревоге. – Никогда не слышала, чтобы ты так говорил. Что с тобой?
– Я жду, что кто-нибудь мне возразит, – отозвался Эмерсон обычным тоном.
После того, как Эмерсон насладился своей шуточкой за наш счёт, он признался, что его предыдущее заявление также было несерьёзным.
– Нам нужно начать работу не раньше, чем через пару дней. Я хотел бы осмотреть Долину, прежде чем решить, с чего начать. Остальные, конечно, могут поступать, как им угодно.
Стоит ли удивляться, что все решили: путешествие в Долину – именно то, что им нужно. По привычке мы пошли по тропинке, ведущей вверх по скалам за Дейр-эль-Бахри и через плато. Эмерсон шёл впереди, держа меня за руку, а дети отставали. Нефрет тащила на себе кота, изъявившего желание сопровождать её. Она обращалась с ним, как с котёнком, которым он, к сожалению, не был (на целых пятнадцать фунтов тяжелее), а сам кот безжалостно пользовался её любезностью.
Косые лучи раннего утра очерчивали скалы и хребты сине-чёрными тенями. Через несколько часов, когда солнце окажется прямо над головой, бесплодная земля выбелится до бледно-кремового цвета. Пустынное плато, раскалённое днём и пронзительно холодное зимними ночами, большинство людей сочло бы неприступным, даже пугающим. Для нас же
