Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы

Глава 1–5. Она сама тебя найдет

1978

Несколько пожелтелых тетрадных страничек были исписаны чернильной ручкой, красивым почерком – похоже, тем же самым, что и записка, найденная в деревянной стене на кафедре.

Дорогая моя Эва!

Если ты читаешь это письмо, значит, я не вернулся – и, как это ни печально, возможно, в ближайшие пару лет не вернусь. Но я уверен, что рано или поздно наши органы разберутся, правда восторжествует, и я возвращусь – к тебе и к оставленной работе.

К сожалению, последние события, происшедшие в нашей лаборатории – уже после того, как вы с мамой и отцом уехали в Крым в санаторию – заставляют меня предположить, что ситуация может развиваться в отношении меня не самым благоприятным образом.

В субботу на прошлой неделе (23 июля) в нашей лаборатории состоялось объединенное партийно-комсомольское собрание. Руководство, видимо, придавало мероприятию особенное значение, потому что на него явился и директор института Спицын, и секретарь парткома, и председатель месткома. Приехали даже гости из верхов: был представитель горкома партии. Появился также товарищ из органов. Он был в форме, с одной шпалой в петлице, то есть лейтенант госбезопасности – или, если переводить на армейские звания, капитан РККА. Все они заняли место в президиуме.

На повестке дня значился один вопрос: «Вредительская, троцкистско-диверсионная деятельность начальника лаборатории профессора Семигорского» – моего начальника, столь любимого мною (и тобою) Ивана Тимофеевича.

Председателем собрания избрали секретаря парткома института, и он сразу, с места в карьер, дал слово товарищу из НКВД. Лейтенант госбезопасности, молодой, не старше меня парень, белобрысый, с незапоминающейся внешностью, сказал всего несколько фраз, но слова его были страшны.

К нам в органы поступают сведения, изрек он, что лаборатория аппаратов, то есть наша, ведет под руководством гражданина профессора Семигорского диверсионно-вредительскую деятельность. Лабораторией практически были свернуты работы, которые имели важное народно-хозяйственное и, главное, оборонное значение. В противовес этому уделяется непомерно большое внимание невразумительным исследованиям откровенно прикладного характера. Они ведутся под маской изысканий в области народного здравоохранения. Однако пока, кроме невнятных опытов на животных с непонятными результатами, практической отдачи деятельность лаборатории не приносит. Более того: имеются сведения, что излучения разного рода, которые исследуются здесь, а также приборы и механизмы, которые тут создаются, могут быть использованы для прямого вредительства в отношении крупного рогатого скота и других животных сельскохозяйственного назначения – а также в отношении советских граждан, передовиков производства.

Короче, тяжелая, больная, злонамеренная, опасная чушь!

Потом стали выступать свои, институтские. Наши сотрудники, к сожалению, никак не дали отпор наветам (на что я втайне рассчитывал). Напротив, они не только на свои лады повторяли обвинения товарища из органов, но и добавляли в адрес лаборатории и лично Семигорского новые: недостаточное внимание к росту кадров, к партийно-политической работе и проч. А наш институтский завхоз упрекнул нас в перерасходе лабораторных мышей и подопытных кроликов! Выступили даже предатели, появившиеся внутри нашего коллектива: лаборант Ветлушкин, замзавлаба Циммерман и парторг Крупнов: каемся, что не уследили за профессором… не проследили… не поставили на место… не поправили в порочных и преступных заблуждениях…

Все это выглядело ужасно, Семигорский сидел, чуть не плача. Он пытался взять слово, чтобы оправдаться, однако ему его никак не давали.

Решение сказать я принял спонтанно. Моя речь не была согласована ни с кем или запланирована. Я поднял руку. Вероятно, председатель собрания решил, что я присоединюсь к звучащим со стороны нашего коллектива инсинуациям. Когда мне дали слово, я заявил следующее. Двадцать лет товарищ Семигорский работает на благо Революции, Советской страны и всех трудящихся СССР. Не счесть его открытий и изобретений, которые давно и успешно применяются в народном хозяйстве, в оборонной промышленности и в РККА. Это и… и… (я перечислил, что конкретно). Профессор Семигорский открыл и олицетворяет собой новейшее научное направление. Он воспитал целую плеяду учеников, которые сами, в свою очередь, стали видными учеными и ценными специалистами. Да, сказал я, в любой работе, особенно в научной, возможны трудности и даже ошибки. Такое иногда случается: ученый или целый коллектив оказывается в научном тупике и в течение определенного времени не могут из него выбраться. Однако я не сомневаюсь (сказал я), что наша лаборатория под руководством столь ценного и знающего специалиста как профессор Семигорский непременно найдет выход и достигнет новых впечатляющих успехов. К тому же (заметил я) в случае удачи ставка очень велика, потому что мы создаем новейшие методы лечения одной из самых страшных болезней, настоящей чумы XX века – рака.

Когда я сел на свое место, меня провожали гробовым молчанием. Хотя несколько человек – из числа сотрудников нашей лаборатории – зааплодировали. И я заметил, как сидевший в президиуме «энкавэдэшник» что-то спросил у своего соседа, нашего завхоза, а потом немедленно записал в свою книжечку.

Профессору, нашему дорогому Ивану Тимофеевичу, выступить так и не дали. В итоге собрание приняло резолюцию, осуждающую вредительскую, диверсионно-троцкистскую деятельность руководителя лаборатории гражданина Семигорского.

Ты можешь сказать, что это ребячество или мальчишество, но я (и еще двое сотрудников лаборатории) за эту резолюцию руки не поднял. Хотя кто «против» – об этом нас даже не спросили.

А в понедельник Иван Тимофеевич на работу не вышел. Стали звонить ему на квартиру – телефон не отвечал. Люся вызвалась съездить к завлабу на дом, узнать, в чем дело. Вернулась через два часа вся в слезах, рассказывала только доверенным людям (включая меня), шепотом. В ночь на воскресенье Семигорского взяли. Дома был обыск. Жена вне себя от горя.

Дорогая Эва, ты прекрасно знаешь, что я всегда верил и продолжаю верить в непогрешимую мудрость родного Сталина, коммунистической партии, наших доблестных органов. Но в этот раз мне подумалось, что, возможно, внутри них, тех самых органов, свила гнездо самая черная измена. И засевшие там настоящие, а не выдуманные заговорщики – не знаю, сами ли по себе, или по заданию фашистских и империалистических разведок – специально опорочивают и выводят из строя самых чистых, умных и преданных людей – каковым, безусловно является профессор Семигорский. Конечно, я не сомневаюсь, что рано или поздно эти подлые наймиты-заговорщики будут разоблачены и строго наказаны, и профессор выйдет, с извинениями и компенсациями, на волю.

Но пока предатели и враги, судя по всему, забрали внутри органов (а, может, и в Партии) слишком большую силу. Вот почему я опасаюсь за судьбу нашей с Иваном Тимофеевичем