Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо
Со временем мы поняли, что Лоре больше всего нравится подражать детскому лепету, и это у нее отлично получается. Ей хорошо давался и плач, и детские бессвязные песенки. Видимо, она больше находилась рядом с малюткой, чем с другими детьми. Ведь те уже подросли, ходили в школу и вообще много времени проводили вне дома…
Прошло две недели после покупки Лоры, и ко мне снова заглянул отшельник – продавец птиц. На этот раз он предложил купить птенца сизого лебедя. Однако на мой вопрос, что это за сизый лебедь, тот не смог внятно ответить. Трудно сказать, что это был за птенец, но вряд ли он носил такое красивое название. И окрасом он походил на простого лебедя-кликуна: скорее серый, чем голубой. Да и не мог же я постоянно покупать у него птиц, какими бы редкими они ни оказывались, поэтому дальше разговоров дело не пошло.
– Как дела у птички?
Отшельник, должно быть, подумал, что я не очень доволен «птичкой» – Лорой.
– Вы о Лоре? Занятная птица.
– Хорошо болтает?
– Да, и слов много знает.
– Это хорошо.
– Только вот она не говорит целыми предложениями. Лишь обрывками, и слов не разобрать порой… Но вряд ли это ее вина, скорее того, кто ее учил. Она говорит как маленький ребенок. Поэтому ее речь хоть и непонятна, но очень эмоциональна.
И я поделился с отшельником наблюдениями и мыслями о нашей любимице Лоре: я рассказал, что с ее появлением по соседству словно поселилось семейство, чье незримое присутствие мы всегда ощущали, и что подражание Лоры детскому лепету пробудило в моей жене материнские чувства.
– Хорошая, значит, птица, раз даже без дрессировки схватывает все на лету. Умная. Должно быть, прожила в этой семье несколько лет, и ей часто приходилось слышать, как кто‑то плачет или смеется, вот и научилась.
– Хм. Кто знает, – ответил я. – Но, слушая ее, невозможно не проникнуться… Кстати, Лору ведь не выставляли в птичьей лавке?
– Не выставляли. О, я все хотел сказать, да забывал, но когти и клюв у нее уж больно отросли. Лучше бы дать ей какую‑нибудь деревяшку, чтобы она их подточила. Видно, что о ней заботились, но не очень умело. Ваша правда, скорее всего, ее растила женщина с детьми. Да и по клюву понятно, что и в птичьей лавке ее не выставляли. Если бы она хоть пару недель там пробыла, его бы свечой оплавили – очень уж длинный.
– А у самого‑то вон какие ногти, – со смехом произнес я, – попробовал бы прижечь хоть один?
– Не такие уж они и длинные, – отшельник с присущей ему рассеянностью взглянул на пальцы с зажатой в них сигаретой.
Улыбнувшись собственной шутке, я продолжил делиться наблюдениями…
Однако одно оставалось неясным – почему же матушка продала такую милую Лору, да к тому же и любимицу всей семьи. По словам отшельника, ее не продали, а просто обменяли на другую птицу. Но тогда выходило еще более странно – получается, ее отдали не ради денег и не потому, что у хозяев пропал интерес к птицам. Подумав, я нашел самое убедительное объяснение.
Должно быть, хозяйка Лоры потеряла ребенка. Того самого малыша. И наверняка ей стало невыносимо слышать сонный плач Лоры среди ночи:
– Мамочка… уа-уа-уа.
Слишком тяжелые воспоминания это пробуждало.
Трудно представить иной повод отдать питомца, который был не просто подарком мужа, но и добрым другом любимых дочурок. И наверняка любой на моем месте, услышав неотличимый от голоса младенца плач Лоры, пришел бы точно к такому же выводу.
Эта версия кажется мне вполне правдоподобной. По крайней мере, я хотел бы надеяться, что, когда ребенок умер, муж был рядом с ней.
Вот идет третий месяц, как Лора живет у нас. Она (все же я не могу воспринимать ее как самца) уже начала подражать свисту, которым я подзываю Кинтаро и Джорджа. Я привязался к Лоре, а Лора постепенно привыкла ко мне. Но одно меня тревожит: что, если Лора окончательно привыкнет к нашему бездетному дому и забудет, как подражать голосам детишек, а тем временем ее несчастная хозяйка, справившись с болью утраты, захочет встретиться с Лорой, чтобы вновь услышать голос малютки и погрузиться в воспоминания… Ведь в стенах моего дома Лора постепенно перестает быть той птицей, которой была раньше.
Хаяма Ёсики
(1894–1945)
Хаяма Ёсики (настоящее имя – Хаяма Ёсисигэ) родился в префектуре Фукуока. Учился в престижном университете Васэда, но его исключили за неуплату. Был моряком, работал на цементном заводе, заинтересовался пролетарским движением и вступил в профсоюз. В 1923 году попал в тюрьму, где начал писать рассказы: «Проститутка», «Крушение» (второй в дальнейшем войдет в роман «Люди, которые живут на море»). Публиковался в пролетарских литературных журналах, считался одним из лидеров пролетарской литературы, однако по мере нарастания репрессий в 1930‑е гг. отказался от своих взглядов. Во время войны поселился в Маньчжурии. Умер, возвращаясь в Японию.
Трупоед
Бывают вещи, о которых лучше бы и не знать совсем.
Вот, читая газету, вы заметили колонку с ежедневными предсказаниями. Ладно если вы не знаете, кто вы – «красная семерка» или «белая восьмерка». Но если вы – «черная двойка», а в колонке написано, что сегодня не рекомендуется путешествовать и брать в долг, то вы, конечно, отмахнетесь, но мыслишка в голове все равно засядет.
Или же, допустим, у вас спросили: «Видели, что каждый вечер с той крыши спрыгивает привидение?» После такого дети и особо трусливые граждане обходят ту крышу и тот дом стороной.
Впрочем, это еще пустяки. От такого не умирают.
А умирают частенько оттого, что увидели или узнали что‑то не то. И именно такую историю я хочу рассказать.
Школа, о которой пойдет речь, сначала была исключительно княжеской, а после реставрации Мэйдзи стала одной из двух на всю префектуру. Поэтому для нее выстроили огромное здание и общежитие размером с казарму.
Вокруг школы тянулись горы. По одну сторону от школьной спортплощадки, широкой, как плац в парке Ёёги, стояло префектуральное святилище N; по другую – государственный монастырь, заведенный, как говорили, еще при Сётоку-тайси; с третьей стороны располагалось озеро, где каждый год тонуло по ученику. К северу от озера располагалась бойня, к
