Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо
– Ох! – Каноко повернулась к Норимидзу.
Тот улыбнулся:
– Ясное дело, я должен вернуть ее вам.
Настал исторический момент, когда Норимидзу доставал из мешка редкую книгу, стоившую примерно десять миллионов иен. От удивления и зависти все затаили дыхание. Однако то, что он вытащил, поразило всех.
Это была не Библия, а лишь плоский, завернутый в холст эмбрион.
Каноко с негодованием воскликнула:
– Не шутите же! Отдавайте Библию!
– А это она и есть. Профессор Канэцунэ метафорически сравнил мумию этого зародыша с Библией Костера. Один из близнецов победил другого.
Норимидзу взглянул в лицо Каноко, готовой расплакаться, и тихо сказал:
– Микиэ была беременна близнецами. Более слабый из них умер, второй выжил и растет в полном здравии. И сама Микиэ пала жертвой… Несмотря на то, что два человека смогли изобрести печатный станок в одно и то же время и даже напечатать по книге, Гутенберг обрел славу, а Костер прозябает в безвестности. В конечном итоге, господа, смерти и профессора Канэцунэ, и Каватакэ тоже не более чем метафора.
Сато Харуо
(1892–1964)
Сато Харуо – поэт и прозаик, известный изысканной лирикой в духе эстетизма и прозой самых разнообразных жанров: от сказок и театральных сценариев до критических статей и эссе. Родился в семье врача в префектуре Вакаяма, еще в школе начал публиковаться в журнале «Субару». Восхищаясь произведениями Нагаи Кафу, поступил в университет Кэйо, где тот преподавал. Входил в «Общество новой поэзии», которое основал Ёсано Тэккан. Был близким другом Акутагавы Рюноскэ и Танидзаки Дзюнъитиро. Неоднократно входил в жюри литературной премии Акутагавы. Во время Второй мировой войны был одним из председателей Патриотического союза японских литераторов. После войны продолжал литературную деятельность, в основном занимаясь публицистикой и биографическими произведениями, а в 1948 году стал членом Японской академии искусств. Умер от сердечного приступа, записывая выступление для радиопередачи.
«Дом спаниеля» стал одним из первых рассказов, после которого публика признала Сато как прозаика; сразу за ним последовала дилогия «Сельская меланхолия» и «Городская меланхолия», которая окончательно укрепила его писательскую репутацию. Но если в дилогии в центре внимания внутренний мир главного героя, который не может избавиться от тоски и апатии ни среди сельской идиллии, ни в оживленном городе, то «Дом спаниеля» – мистическая фантазия, почти романтическое стихотворение в прозе, создающее загадочный мир посреди обыденного.
Дом спаниеля
Короткий рассказ для тех, кто любит мечтать
Фрате неожиданно рванулся вперед и теперь поджидает меня на перепутье у кузницы. Этот пес – мой друг уже долгие годы – невероятно умен; я уверен, что он умнее моей жены и многих людей, с которыми я знаком. Выходя на прогулку, я всегда беру Фрате с собой. Иногда он заводит меня в такие места, куда мне самому и в голову не пришло бы забрести. Так уж между нами заведено: я молча иду следом. Я еще ни разу не ходил по тропинке, огибавшей кузницу. Что ж, предоставлю псу выбор пути и отправлюсь за ним. И я сворачиваю на тропинку.
Эта узкая тропинка, временами ужасно извилистая, ведет по отлогому склону. Я иду вдоль нее следом за собакой, не разглядывая виды вокруг и ни о чем не думая – просто рассеянно бреду, погруженный в грезы. Иногда я поднимаю взгляд на небо и смотрю на облака. Иногда мне в глаза бросается полевой цветок, распустившийся у обочины. Тогда я срываю его, подношу к носу, нюхаю и разглядываю. Не знаю, что это за цветок, но запах у него приятный. Покручивая его в пальцах, иду дальше. Заметив это, Фрате останавливается, оборачивается ко мне и заглядывает в глаза. Всем своим видом он как бы говорит, что тоже хочет цветок. Я кидаю ему его. Пес коротко обнюхивает упавший на землю цветок, словно хочет сказать: «Как, разве это не печенье?» – и снова бежит вперед. Так я шагаю примерно часа два.
Похоже, за время пути мы забрались ужасно высоко. Отсюда открывается красивый вид: ниже раскинувшейся перед глазами глади полей в тумане и облаках издалека виднеется город. Однако что это может быть за город, расположенный в том месте и настолько обширный? Это немного тревожит. Но я совершенно не знаком с этими краями, так что неудивительно, что я этого не знаю. Оставив эту мысль, я оглядываюсь и вижу пологий склон, уходящий все вниз и вниз, насколько хватает глаз, и поросший лесом. Лес этот, похоже, весьма густой. Ласковое, почти полуденное солнце освещает тонкие стволы с одного бока, его лучи проливаются сквозь просветы между едва раскрывшимися листьями вязов, дубов, каштанов и берез, словно дымка или ароматное облако, и в игре света и тени на земле и деревьях сквозит особая красота, которую невозможно выразить словами. Мне хочется зайти дальше в глубь леса. Едва ли там такие уж густые заросли, чтобы через них пришлось продираться, так почему бы и нет?
Похоже, мой друг Фрате думает о том же, о чем и я. Он радостно мчится вперед. Я послушно следую за ним. Когда мы проходим расстояние длиной в тё[41], походка пса вдруг меняется. Он уже не семенит беззаботной трусцой, а проворно мчится, вытянув морду. Судя по всему, он что‑то обнаружил: то ли кролика, то ли птичье гнездо в траве. Беспокойно пометавшись туда-сюда, пес, видимо, нашел дорогу и мчится дальше. Охваченный легким любопытством, я следую за ним. То и дело мы пугаем птиц, милующихся на ветвях деревьев. Пробежав так с полчаса, пес вдруг останавливается. В тот же миг мне кажется, что я слышу журчание воды (в этих краях вообще много родников). Раздраженно поведя ушами, пес два-три раза оборачивается по сторонам, принюхивается к земле и снова пускается бегом, в этот раз свернув налево. Я немного удивлен: лес оказался больше, чем я думал. Я и не подозревал, что он настолько обширен; судя по всему, в нем могло быть и двести, и триста тё.
И поведение собаки, и величина леса все больше будят во мне любопытство. Спустя еще минут двадцать-тридцать пес останавливается и дважды коротко тявкает. Только в этот момент я замечаю, что прямо перед нами стоит дом. Странно увидеть в таком месте жилище, если это не хижина углежога.
Мне сразу бросается
