Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

— Это страшно, но случается, — сказал я и кивнул в сторону ребят. — А кто-то должен делать и это дело…

— О, да, да… Это так, — усердно и как-то услужливо закивала старушка.

— Не думайте только, что мы привыкли, — настойчиво сказал я. — К этому, — я кивнул на мертвого, — нельзя привыкнуть…

— Понимаю вас, понимаю… — качала она головой и отходила. — Извините…

— За что? — удивился я.

— Но… — пробормотала она, — если я вас затруднила… Если что-то напутала.

— Напротив, — сказал я. — Вы помогли нам. Иначе, — я показал на труп, — кто знает, сколько бы он пролежал на дне…

Старушка опустила глаза. Около ее рта появилась конвульсивная складка, в которой читалось яростное отрицание моей похвалы. «Так она может отречься ото всего», — подумал я.

— Сожалею! — сказал я. — Сожалею, что только при вас это случилось…

Она пожала плечами: «Что поделаешь?» — и в первый раз посмотрела мне в глаза. Она была благодарна мне и просила продолжать. Сейчас она, действительно, нуждалась в словах, во множестве слов, в милости и утешении. Ее первоначальная дрожь прошла, и наступил жестокий гнет размышлений. Экзальтированная настойчивость в ее зрачках смутила меня.

— Благодарю вас еще раз! — скованно поклонился я ей.

— Если я опять вам потребуюсь, — произнесла старушка, — не приходите ко мне домой. Пришлите вызов…

— Вряд ли это потребуется, — сказал я. Мне хотелось еще добавить: «Живите спокойно!», — но старушка повернулась и засеменила к мосту.

2

Стон прозвучал так глухо и издалека, что я подумал: «Не снится ли мне?» Мрак вновь выдохнул его от кровати моего сына. Я встал и включил лампу. Мальчик прищурился от света, осветившего его побелевшее и изменившееся лицо:

— Болит! — он показал на правую сторону живота. — Вот здесь…

— Что ел на ужин? — склонился я над ним.

— Брынзу и чай, — простонал мальчик.

«Наверняка аппендицит», — подумал я.

— Это не страшно, — сказал я. — Вставай.

Я заказал по телефону такси, оделся, помог одеться сыну, и мы стали ждать.

— Как у тебя болит, толчками? — спросил я его. — Боль пульсирующая?

Сын сжал губы. Он ждал от меня помощи, а я ему надоедаю вопросами. Я улыбнулся:

— Видишь ли… Ты уже большой. Если потребуется, — ложишься на стол, и никаких сцен.

— На какой стол? — быстро взглянул он на меня из-под ресниц.

— Как на какой, на операционный, — пожал я плечами. — Это безобиднее, чем операция на гланды, но ее нужно сделать сейчас же…

К двум часам мы были в «Пироговке»[1]. Коридоры детского отделения, в которых днем невозможно протиснуться из-за людей, сейчас пустовали под мерцающим светом ламп. Я постучал в дежурный кабинет. Никто не ответил. Внутри горел свет. Я опять постучал и открыл дверь. За столом сидел молодой, рано облысевший врач. Напротив него, на кушетке, развалилась сестра. Они разговаривали. На меня посмотрели смущенно: наверное, не ждали, что кто-то потревожит их в это время. Я подумал: «Не перепутал ли опять двери?».

— У него болит живот, — кивнул я на мальчика и сам удивился своему голосу: он звучал слишком беззаботно и бодро в этот полуночный час. — Посмотрите его?

— Сколько ему лет? — спросил врач, не меняя своей позы.

— Тринадцать, — сказал я. — Тринадцать и четыре месяца…

— К нам, — с неохотой вздохнул он. — Войдите…

Я помог сыну раздеться, врач склонился над ним: «Где у тебя болит?» — мальчик провел ладонью по животу.

— Думаю, что это аппендицит, — сказал я.

Врач жестом отстранил меня, усердно прощупал живот мальчику, выпрямился, искоса посмотрел на меня и просопел:

— Это не аппендицит. Вы ему бусколизин не давали?

— Ничего ему не давал.

— Правильно! — похвалил он меня. Успокоительное лишь боль притупляет… Если, действительно, аппендицит, то это только подведет нас, и будет неприятность…

— Но вы ведь сказали, что это не аппендицит?

— Пока нет, — посмотрел на меня выразительно доктор.

— Сделайте ему анализ крови, — предложил я.

— Не нужно, — махнул он. — Вы где работаете?

Его вопрос был таким неожиданным, что я смутился, посмотрел по сторонам и подумал: «И все-таки… не перепутал ли я двери?»

— В милиции, — сказал я. — Часто…

Я хотел ему сказать, что мне часто приходится забегать в «Пироговку», может быть, виделись, но он меня прервал:

— Работа у вас наверняка нервная? — многозначительно сделав ударение на последнем слове.

— Да, — кивнул я. — Можно сказать…

— Ну вот! — врач назидательно пожал плечами. — И мальчик у вас нервный. Спазмы желудочно-кишечного тракта иногда весьма болезненны.

Я потерял терпение и, наверно, сказал бы ему: «Бабушка твоя — нервная!» — но он уже отвернулся и отдавал распоряжение сестре, чтобы приготовила успокоительную инъекцию…

— Но ведь успокоительное не рекомендуется? — скрипнул я зубами.

— Если не понимаете, не говорите! — с неприкрытой неприязнью посмотрел на меня доктор.

— У вас машина есть? — спросил я его.

— Да, — вздрогнул он и тревожно впился в мои глаза. Я понял, что теперь я застал его врасплох своим вопросом. — А что?

— А, просто так спросил, — я посмотрел на него невинно, подумав: «Кто знает, сколько штрафов ты выложил по дорогам и сейчас себе их не возвращаешь».

Я обнял сына, и мы вышли из кабинета. Просто не посмел сказать доктору, что я подумал о нем. Я заметил: человек никогда не говорит своему командиру отделения, судье и врачу что думает о них. «А, наверно, и нам не говорят», — улыбнулся я.

Пока мы ждали такси, сын несколько раз взглянул на меня искоса. Как только мы сели в машину, он, испуганный, прижался неуверенно ко мне и сказал:

— Ты знаешь, у меня, кажется, прошло.

На его лице застыло выражение озадаченности, — он словно вслушивался в себя и то верил, то не верил, что боль отпустила его.

3

Человеческая жизнь не заканчивается некрологом. О смерти, особенно насильственной, исписывается столько много бумаги, что даже педанты-архивариусы пожимают от удивления плечами: «Но каков смысл?». К сожалению, часто досье на смерть гораздо объемнее досье на жизнь.

Я сидел в своем кабинете и перелистывал папку, которая со вчерашнего дня возвышалась на моем столе. Чего только уже не было в ней: описания, справки, чертежи и фотографии. «Именно так это должно выглядеть, — подумал я. — Иначе сразу же бы нас спросили: чем вы занимаетесь? А если есть папка, — другое дело…» На корочках я старательно каллиграфически вывел: КРАСАВЧИК. Я всегда стремлюсь сам надписывать папки. Может, это вам покажется смешным, но я убежден, что усилие, направленное на выдумывание названия, подсказывающего содержание папки, — по сути первый шаг к раскрытию загадки.

Оперативная группа постаралась собрать