Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо
Он обратился к Кёмару:
– Я хотел бы расспросить вас о деталях происшествия. Кто умер раньше, директор или Каватакэ?
– Директор. – Кёмару вытащил лист бумаги с планом больницы и вручил его Норимидзу. – У него был туберкулез в поздней стадии, и в безветренные ночи он спал с открытым окном. Сегодня, часов, кажется, в восемь, я увидел в открытом окне какую‑то странную фигуру. Поэтому я пошел разбудить Каватакэ, но, как я ни стучался в дверь, мне не открывали. Я прождал где‑то час с лишним, но никто так и не вышел, и, объединив усилия с другими двумя мужчинами, мы выломали дверь. В комнате на животе лежал Каватакэ, из спины у него торчал нож в районе сердца. Что касается комнаты директора, то окно, выходящее в сад, оставалось открытым, а дверь и другие окна были заперты на ключ. Кстати, комната Каватакэ тоже стояла запертой. Затем, что касается аутопсии… Насчет причин смерти Каватакэ сомнений нет, а что касается директора, подробных результатов мы еще ждем, но мне кажется, это приступ заболевания. Время смерти тоже вызывает вопросы. Директор скончался где‑то около двух-трех часов ночи, а Каватакэ, судя по предварительным результатам, умер сегодня утром в десять, часа два назад. И в то же время, пока мы занимались своими делами, за стеной втихую орудовал преступник – и он не выдал себя ни криком, ни шумом.
Кёмару хитро улыбнулся, а потом понизил голос:
– Да, господин Норимидзу, попрошу вас обратить внимание на одну вещь. Прямо перед тем, как мы узнали о смерти директора, я нашел Бангуми Каноко в обмороке у окон трупной лаборатории. Конечно, я перенес ее в комнату и помог ей прийти в себя, а затем навестил в одиннадцать утра, поскольку у меня не нашлось времени сделать это раньше. Она уже вела себя как обычно и встала с постели.
– Вы хотите сказать, что на время смерти Каватакэ у Каноко нет алиби?
Норимидзу внимательно посмотрел на собеседника:
– Что ж, осмотрим место преступления.
2. Тайные картины ада
«Потерянный рай» стоял в окружении густой чащи на небольшой шхере рядом с островом Хиёдори. К нему вел навесной мост, но кроме директора и двух его ассистентов никто о нем не знал.
Сама лаборатория выглядела так, как на рисунке выше: весь «Потерянный рай» состоял из четырех деревянных, выкрашенных в белый цвет флигелей и снаружи ничем не отличался от обычной больницы.
Норимидзу первым делом осмотрелся, нет ли вокруг лаборатории чьих‑нибудь следов – но, поскольку ночь была туманная и влажная, ему ничего не удалось обнаружить, кроме следов Кёмару.
Однако в комнате профессора Канэцунэ он выглянул из окна и увидел, что другое окно, находящееся в противоположном флигеле, по диагонали от лаборатории Кёмару, раскрыто настежь.
Два стеклянных окна в комнате директора, выходящие в коридор, были заперты, а три окна в сад – открыты. Справа, рядом с дверью, которая находилась по левую сторону коридора, стояла кровать, а на ней, раскинув руки, лежал на спине одетый в пижаму профессор Канэцунэ.
По возрасту ему было за пятьдесят. Лицо казалось бы суровым без моржовых усов, как у Аристида Бриана. Профессор лежал с полуоткрытым ртом, и казалось, что он спокойно и мирно спит.
В комнате не обнаружилось ни беспорядка, ни следов борьбы, ни подозрительных отпечатков. На трупе не было внешних ран, да и признаков отравления тоже. Более того, разбитые наручные часы, которые лежали на тумбочке под правой рукой погибшего, точно указывали время смерти – два часа ночи.
– Паралич сердца, – раздался голос Кёмару за спиной Норимидзу, который осматривал труп. – Воздушная эмболия обычно сопровождается острой болью, следов слюноотделения и паралича нет, инсульт исключается. Уж не пустили ли в комнату через дверь ядовитый газ?
– Случись такое, он бы спасся. – Норимидзу намекнул, что у него было другое мнение, и продолжил осматривать сцену преступления.
Под подушкой нашлась связка ключей, и, по словам Кёмару, ключи от комнат были разной формы. Затем Норимидзу отошел от постели и осмотрел пол.
Там лежали несколько высушенных и разорванных мешочков, похожих на мочевые пузыри, и объяснение Кёмару сразу же привлекло внимание:
– Не понимаю, что тут делают эти оболочки. Они были извлечены из брюшной полости Микиэ во время операции, всего около трех десятков. Оболочки хранятся в трупной лаборатории в стеклянной посуде – и мембрана у них крайне твердая.
– Вот так, – кивнул Норимидзу. – Инородные тела из чужого живота в спальне – зрелище не из приятных. Однако я предполагаю, что в них суть преступления… Или они – часть орудия убийства…
– О господи, если говорить об убийстве, то оно, получается, произошло в моей комнате. Да и если бы эти оболочки наполнили ядовитым газом, то они бы порвались на лету. А в саду нет следов, не так ли? – с улыбкой сказал Кёмару.
Но Норимидзу иронично ответил:
– Нет, следы и не нужны. Я думаю, их кидали со стороны, противоположной саду…
Указывая на одну оболочку за другой, он проговорил:
– Вы, кстати, не заметили, что они образуют собой полукруг, в центре которого – труп? Уж нет ли тайного умысла у такого расположения? Оба стеклянных окна в коридор закрыты – что, как мне кажется, указывает на некий таинственный фактор, который воздействовал на доктора. Смерть его, однозначно, неестественна. Главный вопрос – убийство или суицид?
Так, не разгадав причину смерти директора, Норимидзу и Кёмару перешли в комнату Каватакэ, которая находилась в том же флигеле, отделенная маленькой комнаткой.
Все окна были заперты, и только взломанная дверь открыта. Комнату заполняло лабораторное оборудование, и лишь в самом центре, распростершись, лежал ногами к двери Каватакэ.
Из его спины, ровно в районе сердца, воткнутый по самую рукоять, торчал нож, но кровь запеклась лишь вокруг раны, и ни одной капли больше нигде не было. Более того, обращала на себя внимание сломанная ножка кресла у ног покойного.
Нож принадлежал Каватакэ, однако преступник, видимо, действовал в перчатках – на ручке не нашлось отпечатков пальцев. Все намекало на то, что смерть наступила быстро, и, как и в комнате профессора, не было ни следов борьбы, ни иных улик, указывающих на нахождение в комнате преступника. Однако, судя по тому, что ключ от комнаты лежал в кармане пижамы Каватакэ, преступник каким‑то чудом пробрался в запертую комнату, а Норимидзу считал это чем‑то невообразимым.
Когда забили часы с кукушкой, висевшие на стене слева от трупа, Норимидзу изучал задвижку газовой трубы, которая использовалась
