Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо

История, которую я собираюсь рассказать, случилась со мной как раз тогда, когда я работал учителем в младшей школе. Хотя, «случилась» – это уж слишком громко сказано, ничего особенного не произошло. Как‑то раз – помню, было это воскресенье, хмурый удушливый день в начале весны, – я заглянул к R, который когда‑то учился в той же средней школе, что и я, но раньше, а теперь работал в редакции местной газетенки. В то время я любил навещать его по воскресеньям. Он, видишь ли, много знал, к тому же скрупулезно выискивал информацию обо всяких странностях и чудесах. Это касалось самых разных тем, но, допустим, если взять литературу, «профессор» обожал авторов загадочных и таинственных, японских вроде Хираты Ацутанэ[31] или Уэды Акинари[32] и западных типа Сведенборга, Уильяма Блейка или же По, которого ты так часто вспоминаешь. Он, вероятно в том числе по роду репортерской деятельности, с ужасной тщательностью выведывал всю информацию даже об обычных ежедневных происшествиях, а также выискивал всякие странности о том, чего никто другой не знал, чем частенько приводил меня в изумление.

Моя цель не в том, чтобы рассказать тебе, каким он был человеком, поэтому не стану углубляться в подробности, но, допустим, если я скажу, что ему нравилось в «Луне в тумане» Уэды Акинари, ты сразу поймешь, что он собой представлял. А вместе с тем поймешь и как себя чувствовал я, находившийся под его влиянием. Он любил все рассказы из сборника, все фантасмагорические стихи в прозе и находил особенно увлекательными причудливые коннотации, притаившиеся между строк. Но из всех рассказов он чаще всего зачитывал мне вслух «Распутство змеи» и «Голубой колпак».

В одной деревушке в провинции Симоцукэ жил монах, который горячо полюбил мальчика двенадцати-тринадцати лет, но тот скончался от болезни. Один отрывок из того рассказа глубоко отпечатался в моей памяти: «Горе его было слишком велико. Он не позволял предавать тело ни огню, ни земле, и все сидел у трупа мальчика, прижавшись щекой к его щеке, держась руками за его руки. Шли дни, и вот разум его помутился: он стал ласкать мертвеца, словно живого, а когда тело начало разлагаться, в исступлении впился в него зубами и сожрал целиком, оставив лишь обглоданные кости»[33]. Выражаясь современным языком, автор писал об извращении. R обожал подобные эпизоды, и сейчас мне кажется, что мой наставник и сам был из таких же извращенцев.

Но я немного отвлекся. И вот, я заглянул к R в воскресенье, как и говорил раньше, около полудня. «Профессор», как обычно, склонился над столом, погрузившись в какую‑то книгу. Когда я вошел, он ужасно обрадовался.

– О, ты как раз вовремя! Сегодня я хотел показать тебе нечто примечательное, воистину диковинку! – выпалил он.

Я решил, что он в очередной раз откопал какую‑то редкую книгу.

– Конечно, с радостью взгляну! – ответил я.

К моему удивлению, «профессор» поднялся и принялся живо собираться.

– Она снаружи. Пойдем в XX-Каннон. Там то, что я хотел тебе показать.

Я, конечно же, попытался спросить, что именно ждало меня в XX-Каннон, но «профессор» был в своем репертуаре: ничего мне не рассказал, лишь пообещал, что я сам все пойму, когда увижу. Делать нечего, пришлось следовать за R.

Как я уже упомянул, небо выглядело мрачным, того и гляди грянет гром. В то время поезда у нас еще не ходили, и я весь взмок, пока мы брели половину ри[34] пешим ходом. Вокруг, как и в воздухе, царило странное затишье. Когда R пару раз оборачивался и заговаривал со мной, казалось, что я услышал бы его, даже находись он на соседней улице.

XX-Каннон у нас считался чем‑то вроде Асакусы для Токио, на его территории стояло множество палаток. Там был даже театр, и оттого, что мы жили в глуши, он казался еще более запущенным и абсурдным. В наши дни все иначе, но когда‑то учителям школы, где я работал, запрещали смотреть местные постановки, что заставляло меня, любителя театра, изрядно страдать. Однако страх увольнения был сильнее, и я, насколько возможно, соблюдал запрет и старался лишний раз не показываться в XX-Каннон. Как следствие, я понятия не имел, что за спектакли там ставят и какие аттракционы предлагают (тогда в газетах почти не печатали рекламы театральных постановок). То, что R указал на театральную афишу, меня изрядно удивило. Странно выглядела и сама афиша.

«Многоликий актер вернулся из далеких земель! В главной роли господин XX.

Детективная история “Поразительная красавица” в пяти актах».

Руйко Сёси[35] адаптировал зарубежный роман с таким же названием, но, похоже, речь шла о другом произведении, с гораздо более фантастическим и загадочным сюжетом. И все же нельзя сказать, что никакой связи с Руйко Сёси не было вовсе. До издания, над которым работал он, существовало другое, дешевенькое и небольшого формата, его и по сей день можно найти в библиотеках. Тебе наверняка доводилось видеть иллюстрации оттуда. Теперь они кажутся мне очень занятными. А постановка с участием господина XX походила на эти ожившие иллюстрации.

Здание театра было очень грязным. Стены как у черного склада, но половина краски облупилась, а прямо перед зданием протянулась неприкрытая сточная канава, источавшая ужасную вонь. Неподалеку столпились неумытые мальчишки, которые смотрели на вывеску. Вот такая картина передо мной и развернулась. И только афиша, само собой, была новой и выглядела воистину непривычно. Художник наверняка пытался сымитировать афишу в европейском стиле: на ней стояли кривоногий рыжий голубоглазый джентльмен и необычайно пухлощекая красавица в европейском платье, состоявшем из сплошных складок. Они оба замерли в таких позах, будто выступали в театре Кабуки. Доживи та афиша до сегодняшнего дня, стала бы великолепным историческим памятником искусства.

У прилавка без крыши, который напоминал скорее будку контролера в общественной бане, мы купили две большие деревянные дощечки, что использовались в театре вместо входных билетов, и вошли внутрь (то есть я все же нарушил школьный запрет). Внутри оказалось так же грязно, как и снаружи. В партере не стояло никаких перегородок, лишь устилала пол немного замаранная тростниковая циновка. Мало того – по всему полу тут и там валялись клочки бумаги, апельсиновая кожура, арахисовая скорлупа и прочий мусор, ступишь не глядя – и какая‑нибудь мерзость точно пристанет к подошве туфель. Отвратительное зрелище. Но, возможно, в то время все это было в порядке вещей. В действительности