Похитители рождества - Валерий Владимирович Введенский
– Дом указать сможешь?
Извозчик кивнул.
– Поехали…
– Никуда вы не поехали! – возмутилась Ангелина. – Дом не человек, за ночь не сбежит. Дай извозчику ещё рубль, он тебя завтра с самого утра будет на Большой Морской караулить.
– Геля, ты не понимаешь, там опасные преступники.
– Как раз всё отлично понимаю. И вот что скажу – в одиночку ты на них не пойдешь.
– У меня револьвер.
– У Новоселова тоже был револьвер… Помог он ему? Нет, Иван! Возьмешь завтра людей, окружишь дом и спокойно всех задержишь.
– Здесь в двух шагах Казанская часть, – не сдавался Крутилин, хотя умом понимал – Ангелина права. На улице хоть глаз выколи, если преступники скроются в темноте, он себе этого не простит.
– А что я скажу Тарусовым и Прыжовым?
– Они тоже придут в театр?
– Весь Петербург придет. Такое событие! Великая Лавровская покидает сцену. Сегодня последний шанс её услышать. Поэтому мы с Тарусовыми и Прыжовыми абонировали ложу в бельэтаже.
Но Крутилину было ни до Лавровской. Мыслями он был на Подольской.
– Гляди-ка, Нюша, будущие конкуренты, – толкнул супругу доктор Прыжов.
Крутилин обернулся вслед за ней и увидел братьев Корытовых, которые вместе с женами и детьми пришли послушать оперную диву.
– Откуда их знаешь? – спросил у Прыжова Иван Дмитриевич.
– Так до Пасхи служили у нас…
В наследство от первого мужа Анне Прыжовой остался извозочный промысел. Новый муж помогал ей вести дела[32].
– А потом у Корытовых умер отец и они наследство получили. Купили собственных лошадок. Теперь сами на себя трудятся и, по слухам, думают расширяться.
– Откуда они родом? – спросил Крутилин
– Из-под Боровичей, – сообщила Нюша Прыжова.
Тут-то всё в голове у Крутилина и связалось. Последним штрихом оказалась нитка розового жемчуга, украшавшая шею жены Козьмы Корытова.
– Мама, мама, – дернул за рукав княгиню Тарусову младший сын Володя. – Гляди, Никитка.
Когда Иван Дмитриевич жил с Прасковьей Матвеевной, мальчики часто играли. Но за прошедший год ни разу не виделись.
– И вправду, Никитушка, – удивилась княгиня Тарусова. – Иван Дмитриевич, неужели ваша бывшая оперу полюбила?
Крутилин был вынужден оторвать взгляд от Корытовых и перевести его на Прасковью Матвеевну, которая гордо вышагивала по фойе под ручку с Модестом Митричем. Рядом с ними обреченно семенил ножками Никитушка. Увидев отца, вприпрыжку бросился к нему:
– Папенька, папенька!
– А можно мы с Никитой в фойе поиграем, – спросил Володя у матери.
– Нет, уже пора места занимать, – отказала сыну Александра Ильинична.
– Но я же сказал, что оперу терпеть не могу.
– Мы не играть сюда пришли. А слушать госпожу Лавровскую.
– А если я не буду слушать, неужели она не станет петь?
Обнявшись с отцом, Никита подбежал к закадычному другу:
– Давай, когда в зале погаснет свет, попросимся в туалет, – предложил ему шепотом Володя. – И в зал не вернемся.
– Давай.
Заметив Ангелину, Прасковья Матвеевна застыла на месте. Впилась в ненавистную разлучницу злыми глазами и словно дырку в ней сверлила. Однако Ивану Дмитриевичу было не до взаимоотношений его дам:
– Я отлучусь на пару минут, – сказал он Ангелине и друзьям.
Его гнал сыщицкий азарт. Вычисленных преступников следовало задержать немедленно. В одиночку, конечно, не управиться. Но в двух кварталах отсюда Казанская часть. На извозчике – а их у Мариинки пруд пруди – он доберется туда через пару минут. Иван Дмитриевич даже одеваться не стал. Хоть на улице и холод, авось не замерзнёт.
– Куда это Крутилин поскакал? – спросил у брата Демьян.
– Может, на горшок приспичило? – хохотнул Козьма.
– Ты видел, как он на нас пялился? Неспроста, ой, неспроста.
– Пусть пялится…
– А баба твоя как назло розовый жемчуг надела.
– И что?
– А то, что я за Крутилиным спущусь. Тревожно мне.
Модест Митрич чувствовал себя не в своей тарелке: Прасковья Матвеевна замерла и уставилась на Ангелину, а друзья Крутилина бесцеремонно разглядывали его самого. Он отвел от них глаза, увидел Корытовых и невольно улыбнулся. Когда-то и он был такой же нелакированной деревенщиной, впервые попавшей в театр. Всё ему тогда было в диковинку. А соседство с важными господами – чиновниками с орденами на шее, разодетыми, словно попугаи, гвардейскими офицерами, дамами в соболях и бриллиантах – пугало и опьяняло одновременно. Прошли годы, он давно обвыкся и в театре чувствовал себя как рыба в воде. А сегодня ради Прасковьи даже на ложу раскошелился. Пусть сбоку, пусть в третьем ярусе. Когда— нибудь и эти люди – двое мужчин с женами и шестеро их детишек – станут в Мариинке такими же завсегдатаями, как и он.
Раздался первый звонок.
– Что встал, как столб соляной? Пошли в твою ложу, раз припёрлись, – велела ему Прасковья Матвеевна.
К удивлению Модеста Митрича, приглянувшаяся ему крестьянская семья на четвертый ярус подниматься не стала, а вместе с ними свернула на третий и зашла в ложу, соседнюю с той, что он снял.
Демьян из окон театра увидел, как Крутилин садится в сани. Дав ему отъехать, попытался выйти из театра, но его остановил городовой:
– Нельзя. Начальник сыскной приказал никого не выпускать до его приезда.
– Я сам из сыскной, – Демьян вытащил удостоверение, которое забрал у Новосёлова. – Не знаешь, куда шеф направился?
– В нашу часть. В театре преступники, которые вашего товарища убить пытались. Так что, друг, раз ты здесь, помогай. Мне одному не справиться, ежели бандиты решат сбежать.
– Я сейчас, через пару минут вернусь. Только жену предупрежу…
Как только в зале погас свет, Володя стал проситься в уборную.
– Хорошо, иди, но учти – останешься без ужина, – сказала ему мать.
– Почему?
– Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.
Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до неё. Он пытался решить сложнейший вопрос: что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.
Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом:
– Пора тикать. Крутилин нас открыл.
– Быть того не может.
– У нас несколько минут. Скоро подъедут городовые из Казанской части. Пойдем.
– А жены, дети?
– Не боись. С нашими деньгами ещё лучше завёдем.
– Я Нинку люблю…
– Хорошо, выпишем тебе Нинку, когда личины переменим. Пошли.
– Папенька, папенька, – Никитушка решил апеллировать к Модесту Митричу, потому что отказов от него ещё не получал. А ежели его папенькой обозвать, он вообще таял. – Хочу пи-пи.
Верейкин сразу
