Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

Я окликнула Боба:

– Я лучше пойду пешком. Это всего несколько сотен ярдов.

Открыв дверь (не без труда, так как с той стороны вплотную подъехал грузовой фургон), я начала выбираться.

Но моя нога так и не коснулась тротуара. Я лишь мельком заметила рядом с собой суровое, небритое лицо, прежде чем меня, словно громоздкий свёрток, передали из рук первого мужчины в ещё более болезненные объятья второго. Сначала я была слишком ошеломлена, чтобы эффективно защищаться. А затем увидела за спиной второго нечто, подсказавшее мне, что терять времени нельзя. Задние двери фургона были открыты, и меня несли именно к этому тёмному проходу.

Ситуация выглядела весьма неутешительной. Я выронила зонтик, и мои крики тонули в неумолчном гудении автомобиля. Когда этот тип попытался запихнуть меня в кузов фургона, мне удалось ухватиться за дверь одной рукой. Сильный удар по предплечью ослабил хватку и вырвал у меня крик боли. С яростным проклятием негодяй толкнул меня вперёд, и я упала, довольно сильно ударившись затылком. Рванувшись обратно, наполовину высунувшись из фургона, испытывая сильное головокружение, задыхаясь, ослеплённая шляпой, надвинутой на глаза, я собралась с силами для, как отчётливо понимала, последней попытки сопротивления. Когда руки схватили меня за плечи, я изо всех сил пнула своего противника.

– Проклятие! – раздался знакомый голос.

Я уселась на пол фургона и сдвинула шляпу с глаз. Темнота была почти кромешной, но зажглись уличные фонари, и в ярком свете автомобильных фар вырисовывался силуэт, знакомый мне так же хорошо, как и любимый голос.

– О, Эмерсон, это ты? Я тебя ранила?

– От катастрофы меня отделяли буквально считанные дюймы, – серьёзно ответил муж.

После чего вытащил меня из фургона и больно прижал к себе, окончательно приведя в негодность мою вторую лучшую шляпу.

– С ней всё в порядке? – взволнованно спросил Давид, сидя на телеге, подъехавшей к нам. Не обращая внимания на проклятия возницы, он спрыгнул вниз, сопровождаемый градом капусты, и поспешил к Эмерсону. – Профессор, не лучше ли нам немедленно увезти её? Их может быть ещё больше.

– Не повезло, – проворчал Эмерсон. Подхватив меня на руки, он наклонился и заглянул под фургон. – Они убрались, чёрт их побери. Надо было ударить этого ублюдка сильнее. Это твоя вина, Пибоди; если бы ты не вывела меня из строя этим пинком в…

– Рэдклифф!! – Хотя голос искажался от эмоций и нехватки дыхания, я поняла, что это Уолтер; больше никто не произносит вслух ненавистное имя Эмерсона[47].

– Да, да. – Крепко сжав мою руку, словно боясь, что я выскользну, Эмерсон понёс меня к машине. К нашей машине. За рулём, с лёгким интересом наблюдая за мной, сидел мой сын, Рамзес.

– К чёрту предчувствие, – прорычал Эмерсон. – Только холодный, трезвый разум подсказал мне, что вы совершили серьёзную ошибку в своих суждениях.

– Но на самом деле, – отпарировала Эвелина, – это я убедила тебя, так ведь?

Когда-то она не решилась бы ему перечить, но (с моей поддержкой) научилась постоять за себя – не только перед Эмерсоном, но и перед мужем, который был склонен относиться к ней несколько покровительственно. Эмерсону очень нравилась её независимая манера держаться. Его хмурое лицо расплылось в улыбке.

– Допустим, дорогая Эвелина, твои сомнения подтвердились. После столь бесцеремонного отстранения Пибоди миссис Панкхёрст вряд ли…

– О, чёрт возьми! – воскликнула я. – У тебя не было таких подозрений, иначе ты бы попытался помешать мне пойти.

– Выпей ещё виски с содовой, Пибоди, – отозвался Эмерсон.

Он запихнул меня в автомобиль, оставив Боба вытаскивать экипаж – в конце концов, это было не так уж и сложно, поскольку переплетённые тележки распутались с быстротой, которая могла показаться кому-то крайне подозрительной. Однако грузовой фургон стал новым препятствием. Его кучер исчез, как и тот, кого Эмерсон ударом привёл в бессознательное состояние. Это очень разозлило мужа, поскольку (по его словам), сбивая людей с ног, он ожидал, что они так и останутся лежать.

Когда мы остановились перед Чалфонт-хаусом, к нам бросились взволнованные друзья, включая Нефрет и Лию, вернувшихся из больницы слишком поздно, чтобы присоединиться к спасательной экспедиции. Они вытащили меня из машины и передавали из рук в руки – в том числе в руки Гарджери, который склонен был забывать о своём положении, когда его охватывали чувства. Остальные слуги ограничились криками «Ура!» и объятиями. Затем мы с торжеством удалились в библиотеку.

В нашу любимую комнату в этом большом, помпезном особняке. Ряды книг в мягких кожаных переплётах тянулись вдоль стен, а Эвелина заменила изысканную мебель в стиле ампир удобными креслами и диванами. В камине пылал уютный огонь, горели лампы. Гарджери задёрнул тяжёлые бархатные шторы и прокрался в угол комнаты, где, благодаря нашему тактичному содействию, притворился невидимым. Я бы пригласила его сесть и послушать нас с удобствами, если бы не знала, как его шокирует эта идея.

У меня имелось несколько вопросов. На обратном пути разговор был невозможен: Эмерсон постоянно выкрикивал Рамзесу указания и советы, но тот игнорировал их так же хладнокровно, как и мои жалобы на то, что он едет слишком быстро.

Рамзес продолжил:

– Мне тоже трудно было поверить, что миссис Панкхёрст могла послать подобное приглашение, да ещё и в такой короткий срок после предыдущего письма. Однако мы, возможно, не стали бы действовать по столь сомнительным причинам, если бы тётя Эвелина не показала мне письмо. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что оно напечатано на той же машинке, что и послание Сети.

Единственное, что мне не нравится больше, чем лекции Рамзеса по египтологии – это лекции Рамзеса по дешифровке. Однако разумный человек не позволит ребяческой обидчивости мешать получению знаний.

– Как? – спросила я.

– Отдельные буквы могут стираться, царапаться или трескаться, – пояснил Рамзес. – Эти изъяны, какими бы незначительными они ни были, воспроизводятся на бумаге, когда по ней ударяет рычаг.

– Да, понятно. – Я пообещала себе, что изучу повнимательнее одно из этих клятых устройств. Нужно идти в ногу с современными достижениями. – Так ты сможешь опознать машинку, на которой написано это письмо?

– Если бы я мог её найти. В этом и заключается вся трудность.

– Действительно трудность, поскольку ты не имеешь ни малейшего представления, где начать поиски.

– Какая разница? – вмешалась