Четвертый рубеж - Максим Искатель
Борис шел первым. В его руке был автомат с коллиматорным прицелом, снятый с офицера «Батальона». Он не просто вел группу — он читал пространство. Глаза, приученные Максимом к анализу, отмечали все: следы на снегу, направление ветра, потенциальные точки для засады. Он был продолжением воли отца, его глазами и ушами там, где не доставали камеры.
Семён, несший на спине тяжелый рюкзак с оборудованием, шел вторым. В нем боролись два чувства: животный страх перед этим ледяным адом и растущая уверенность мастера, идущего выполнять свою работу. Каждый шаг по этой враждебной территории был для него шагом к возвращению собственного «я».
Денис замыкал группу. Он был их навигатором и экспертом по тактике противника. Он знал, как мыслит «Батальон», где они могут оставить дозоры, какие тропы считают безопасными. Но каждый его совет Борис проверял дважды, сверяясь с картой и собственным чутьем. Доверие еще нужно было заслужить кровью или потом.
На полпути, проходя мимо разрушенного здания школы, Денис внезапно поднял руку, сжав ее в кулак. Группа замерла, слившись с тенями бетонных обломков.
— Что там? — прошептал Борис в ларингофон. — Тихо, — ответил Денис, указывая на второй этаж, где в одном из оконных проемов виднелось движение.
Борис поднял бинокль. Внутри, в полумраке класса, он не сразу понял, что видит мертвых.
Три фигуры сидели на подоконниках, прижавшись спинами к холодному бетону, лицами — к мутным стеклам. Они застыли в неестественных позах, будто уснули на секунду и забыли проснуться. Пальцы одного так и остались распластанными по заиндевевшему стеклу — он, видно, тянулся к редкому зимнему солнцу, пытаясь поймать его остаточное тепло.
Иней густо облепил одежду и волосы, превратив людей в странные ледяные скульптуры. Рты были приоткрыты, будто они до последнего дышали этим светом. Никакого движения. Никакого бормотания. Только медленно ползущие по стеклу солнечные блики, которым было все равно, живые перед ними или уже нет.
— Их здесь много, — сказал Семён после паузы, не отрывая взгляда от окон. — Или было. Такие места… люди тянутся к свету. Думают, что станет теплее. — Не активны, — сказал Борис. — Тепловых признаков нет. Ветер в нашу сторону. Уровень угрозы — нулевой. Обходим по дуге. Никакого шума.
Они не стали подходить ближе. Это было ни к чему. «Спутанные» не были врагами — лишь следом, оставшимся после человека. Немым напоминанием о том, как «Флюкс» заканчивал чужие жизни. Разведгруппа обошла школу, и мертвые окна остались смотреть им вслед.
* * *
Пока разведгруппа пробивалась сквозь мертвый город, в крепости шла тихая, но не менее важная работа. Максим не спал. Он сидел в своей мастерской, склонившись над верстаком. Перед ним лежал частично разобранный пулемет ПКТ, снятый с подбитого БТРа. Но он не чинил его. Он его «улучшал».
— Что ты делаешь? — спросил Николай, войдя в мастерскую. — Я строю «Стража», — ответил Максим, не отрываясь от пайки. — КПВТ — это хорошо, но ему нужен человек. А у нас людей мало.
На верстаке рождался монстр: пулемет ПКТ, установленный на поворотной платформе от старой системы видеонаблюдения, усиленной редуктором от лебедки. К механизму спуска были припаяны провода, ведущие к блоку реле.
— Дистанционно управляемая турель, — понял Николай. — Как в фантастике. — Не совсем. Управлять по радиоканалу — значит, его можно будет заглушить. Я делаю проще.
Он показал на блок, к которому тянулись провода.
— Мила написала программу. Камера, сопряженная с турелью, через детектор движения фиксирует цель. Я, с центрального пульта, подтверждаю цель нажатием одной кнопки. И «Страж» открывает огонь. Автоматически, удерживая цель в секторе, пока я не дам команду «отбой». Это не искусственный интеллект. Это «длинная рука» оператора. Мы поставим его на крыше. Он будет прикрывать подходы, пока мы спим.
В это же время в хозяйственном блоке крепости шла другая, не менее важная работа. В помещении стоял устойчивый запах сырого мяса и кипятка. На большом столе лежали размораживающиеся части марала.
— Даëм оттаять медленно, — сказала Варя, проверяя состояние мяса. — Если сразу в тепло — потечет, испортим половину.
Кот орал выпрашивая вкусняшек. Екатерина отрезала ему жилованный кусок мяса и положила в миску — Держи мой хороший, смотри не лопни, — сказала она любимцу бастиона, тот же начал жадно кусать поданое и по кашачьи исполнять свою "жëваную песню".
Разделка частей шла без спешки и суеты: сначала отделяли крупные мышечные группы — бедра, спину, лопатки. Мясо сразу сортировали — на тушёнку, на вяление, на срочное потребление. Кости разбирали отдельно и разрезали сабельной аккумуляторной сабельной пилой: позвоночник, рёбра, суставы — будущие суповые наборы, источник жиров и витаминов для организма.
На отдельном столе Анна готовила банки. Стеклянные, в основном литровые. Их тщательно мыли, затем дезинфицировали над паром кипящей воды — вместе с жестяными крышками под закрутку.
— В банку — только чистое мясо, — напомнила Анна. — Ни крови, ни льда.
Куски маралятины плотно укладывали, добавляя лишь соль и лавровый лист. Ни воды, ни специй — всё своё мясо отдаст само. Заполненные банки уходили в автоклав заводского исполнения, рассчитанный на пятьдесят банок за цикл. Массивный, с штатным манометром, предохранительным клапаном и заводскими замками. Четыре часа под рабочим давлением — и мясо становилось стерильным, готовым храниться годами.
Отдельно занимались пантами. Молодые, ещё не окостеневшие рога аккуратно распиливали на круглые слайсы, зачищали от кожи и ставили сушиться в тени, при сквозняке. Из них потом готовили настойки — которые помогали поддерживать силы в этом полном опасности мире.
Работа шла молча, сосредоточенно. Здесь не было разговоров о прошлом — только точные движения и понимание цены каждой ошибки. Так же, как Максим строил оборону, они строили запас жизни. Банка за банкой, кость за костью.
* * *
Шестнадцатиэтажка встретила их мертвой тишиной. Черная, щербатая свечка, торчащая посреди заснеженного пустыря, она давно промерзла насквозь, как гнилой зуб в челюсти мертвого города. Стены покрывал иней, местами бетон лопнул, обнажив ржавую арматуру, словно оголенные кости. Ни одного следа на снегу — сюда давно никто не заходил и, судя по всему, не выходил.
Вход в подъезд был завален хламом и обломками, которые им пришлось немного повозившись разгребать. Многоэтажка казалась пустой: квартиры в основном с выломанными дверями, разграбленные, окна заколочены или выбиты.
Подъем по темной, обледеневшей лестнице стал испытанием на выносливость.
