Четвертый рубеж - Максим Искатель
Они вышли в ночь. Мороз окреп, звезды висели над головой огромными, колючими кристаллами. Луна заливала двор мертвенным, синеватым светом. Они шли огородами, проваливаясь в снег по колено, к старому оврагу за баней, где когда-то стояла ветряная мельница. Там, под корнями огромной вывороченной ели, создавшей естественный навес, Николай начал разгребать снег и прелую листву лопатой.
— Здесь.
Под слоем земли оказался деревянный щит, обитый проржавевшим кровельным железом.
— Помогайте. Тяжелый, зараза. Лиственница мореная.
Щит сдвинули с натугой, жилы на шее вздулись. Из черного провала пахнуло сыростью, плесенью и густым, тяжелым запахом солидола — запахом законсервированной войны. Максим посветил фонариком вглубь.
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
В ящиках, проложенные промасленной бумагой, лежали не просто ружья. Там лежала история.
Три пулемета «Максим» на станках Соколова. Кожухи водяного охлаждения тускло блестели заводской смазкой 1916 года. Бронзовые детали механизмов, колеса станков — все было в идеальном состоянии. Рядом — длинные ящики с винтовками Мосина, «драгунки», штыки к ним. Цинки с патронами 7.62x54R, деревянные ящики с гранатами «Миллса», F1 и «ручками» Рдултовского, ящики с тротилом и запалами.
— Офицерская рота здесь прятала, — тихо, почти шепотом сказал Николай, словно боялся разбудить призраков. — Каппелевцы. Отходили к Байкалу. Тяжелое вооружение бросить не могли, но и тащить по сугробам сил не было. Спрятали. Надеялись вернуться. Не вернулись. Сгинули во льдах. А дед нашел в двадцатом году. И сохранил. Перепрятал. Сказал мне перед смертью: «Николка, в России смута всегда возвращается. Это колесо сансары, только кровавое. Пусть лежит. Внукам пригодится». Вот и пригодилось.
Максим спустился в яму, провел рукой по холодному, ребристому кожуху пулемета. Пальцы ощутили тяжесть и мощь. Это было не просто оружие. Это был аргумент. Весомый, 60-килограммовый аргумент.
— Забираем всё, — сказал он, поднимая глаза на отца. — Это наш билет в жизнь.
Перетаскивали до рассвета. Это была тяжелая логистическая операция. Максим укладывал груз в салон УАЗа по всем правилам инженерной науки.
На самый пол, ровным слоем, легли цинки с патронами, ящики с гранатами и тротилом — самый тяжелый и опасный груз, создающий базу. Сверху — тела пулеметов, укутанные в промасленную ветошь. Станки Соколова пришлось снять с колес и уложить плашмя, переложив старыми ватными одеялами, чтобы не гремели на ухабах.
— Теперь маскировка, — скомандовал Максим.
Поверх арсенала набросали сиденья, старые половики, а уже на них начали громоздить мешки с картошкой, сетки с капустой, какие-то узлы с одеждой. Вдоль бортов расставили несколько клеток с крольчихами и оплодом. Остальные клетки с кроликами утеплили по бокам сеном, комбикормом и зерном.
— С виду — цыганский табор или беженцы-барахольщики, — удовлетворенно кивнул Николай, закрывая задние двери, которые теперь закрывались с трудом из-за распиравшего салон добра.
УАЗ заметно просел. Рессоры выгнулись в обратную сторону, но держали.
— Ничего, дотянет, — оценил Максим, пиная колесо. — Зато по гололеду пойдет как утюг, прижатый к земле.
Когда последний мешок лег поверх смертоносного железа, небо на востоке начало сереть.
* * *
Утром, ровно в девять, пришел Степан. Он явился не один — с десятком бойцов. Они окружили двор полукольцом, демонстративно поигрывая оружием. У кого-то были «калаши» (явно ментовские, укороченные), у кого-то дорогие охотничьи карабины с оптикой, у пары шестерок — помповые дробовики. Пестрая банда, но опасная своей численностью.
Степан вошел в распахнутые ворота, улыбаясь. Он был в хорошей дубленке, в меховой шапке, сытый, румяный. Хозяин жизни. Улыбка у него была широкая, белозубая, но глаза оставались холодными и неподвижными, как рыбьи льдинки на дне проруби.
Максим стоял на крыльце, курил дешевую сигарету. Руки в карманах штанов. Вид расслабленный, даже чуть испуганный, плечи опущены. Актерская игра — тоже часть тактики.
— Ну что, гости дорогие, — пробасил Степан, останавливаясь в центре двора. — Надумали? Время вышло. Часики протикали.
Николай вышел следом, держа в руках старую курковую двустволку, переломил ее, показывая пустые патронники. Жест покорности.
— Надумали, Степа. Уезжаем мы. Сын вот… забирает. Не хотим мешать вашему… порядку.
Степан довольно хмыкнул, качнувшись с пятки на носок.
— Правильное решение. Мудрое… Что вывозите?
Он подошел к УАЗу, заглянул в боковое окно салона, прижавшись лицом к стеклу. Потом дернул ручку сдвижной двери.
Максим напрягся. Рука в кармане сжала рукоять ножа. Если он сейчас полезет рыться вглубь…
Но Степан лишь брезгливо сморщился. В нос ему ударил густой запах крольчатника и прелой картошки. Прямо перед входом стояли клетки с перепуганными животными, а за ними высилась стена из грязных мешков и старых матрасов.
— Да барахло, — пожал плечами Максим, подходя ближе. — Одежду, картошку на еду, кроликов вот. Жрать-то что-то надо в дороге. Инструмент отцовский в глубине лежит.
— Инструмент — это хорошо. Инструмент оставьте. Нам нужнее. У нас мастерские стоят.
— Степан, — Максим сделал голос просящим. — Ну имей совесть. Там старье, дедовские рубанки да стамески. Отец без них зачахнет. Дай старику радость оставить. А тяжелое мы не брали, станки-то не вывезешь.
Степан еще раз окинул взглядом просевший почти до брызговиков УАЗ.
— Вижу, нагрузили вы его знатно. Рессоры-то не лопнут?
— Картошка тяжелая, — развел руками Максим. — Да и соленья мать взяла. Банки.
— Ладно. Хрен с вами. Забирайте свои банки и кроликов. Но стволы — сдать. Все. Это закон. Гражданским оружие не положено. Только дружине.
Николай с тяжелым, театральным вздохом протянул двустволку.
— Забирай. Отслужила свое. И я отслужил.
Максим достал из-за двери старую «мелкашку» ТОЗ-8, потертую, без магазина.
— И это бери. Больше нет ничего.
Степан принял оружие, передал его одному из своих подручных. Осмотрел с презрением.
— Музей… Рухлядь. Ну ладно. Валите. Даю час на сборы. Чтобы через час духу вашего тут не было.
Он развернулся по-хозяйски и пошел к выходу, бросив через плечо:
— И помните мою доброту. Другие бы вас просто в расход пустили, а дом забрали с потрохами. А я отпускаю. Цените.
Когда ворота закрылись за спинами бандитов и шум их шагов стих, Максим сплюнул окурок в снег и растер его подошвой. Лицо его мгновенно изменилось. Исчезла просительная гримаса, появился волчий оскал. Глаза стали жесткими, расчетливыми.
— Поверил, — сказал он. — Купился на спектакль. Думает, мы сломлены. Думает, мы — овцы.
— Час у нас есть, — Николай посмотрел на командирские часы на запястье. — Успеем?
— Должны. Степан сейчас пить пойдет за победу. Охрану ослабит. Борис, готовь «коктейль». Мы устроим им прощальный салют.
* * *
Уходить просто так, по-тихому, было нельзя. Стратегически неверно. Степан поймет обман, как только его люди сунутся в дом и увидят, что самое ценное вывезено, а подполы пусты.
