Четвертый рубеж - Максим Искатель
Он перебрался назад, в еще теплое, нагретое сыном гнездо из курток. Закрыл глаза — и провалился в темноту мгновенно, словно кто-то дернул рубильник.
Ему не снились кошмары. Ни мертвый Илья на заправке, ни кровь марала на снегу, ни пустые глазницы окон разрушенных городов. Его мозгу, перегруженному ответственностью, нужен был порядок. Ему снились чертежи. Бесконечные листы ватмана, разворачивающиеся в пустоте. Белые линии на синем фоне. Схемы укреплений: расчет углов обстрела для пулеметных гнезд, эпюры напряжений для балок перекрытия, гидравлическая схема новой системы отопления. Во сне он строил Идеальную Крепость. Там, в мире грез, трубы не лопались, генераторы не глохли, а периметр был абсолютно непроницаем. Его мозг даже во сне продолжал свою главную работу: структурировать хаос, превращая его в безопасность. Он перебирал варианты защиты, тестировал узлы на прочность, искал слабые места, чтобы устранить их до того, как они станут фатальными.
Пробуждение было резким, как удар ледяной водой. — Подъем. Рассвело, — голос Бориса звучал бодро.
Максим открыл глаза. Утро встретило их ослепительным, режущим сетчатку солнцем. Небо было высоким, пронзительно-голубым, без единого облачка — верный признак лютого мороза. Воздух за окном звенел от напряжения, алмазная пыль искрилась в лучах света, создавая обманчивое ощущение праздника. Красивая, безжалостная смерть. Максим сел, разминая затекшую шею. Тело ныло, требуя тепла и движения. — Сколько? — спросил он, не уточняя, о чем речь. — Сорок километров, — отозвался Борис, прогревая трансмиссию перегазовкой. — Навигатор поймал пару спутников. Час, если не застрянем.
Сорок километров. Всего сорок километров отделяли их от прошлого. От дома, где Максим вырос, от верстака, за которым он впервые взял в руки паяльник, от людей, которые дали ему жизнь. Но теперь это прошлое должно было стать фундаментом для будущего. Там, впереди, их ждали не воспоминания. Их ждали родные люди, опыт, железо. И Максим был готов забрать это всё, чтобы построить новый мир для своей семьи.
— Поехали, — сказал он, и УАЗ, взревев мотором, тронулся, разрывая колесами девственный снег.
Глава 4. Исход из ледяной колыбели
* * *
Тайга расступилась внезапно, словно занавес, открывая вид на долину, укрытую саваном абсолютной белизны. Деревня, где вырос Максим, когда-то была процветающим совхозом-миллионером, жирным пятном на карте района. Теперь это было скопище сугробов, геометрически неправильных холмов, из которых торчали трубы, изрыгающие дым в низкое, свинцовое небо.
Но дым этот был разным, и инженерный глаз Максима, привыкший анализировать теплопотери и КПД, сразу заметил разницу. Над одними крышами он вился тонкой, жалкой, сизой струйкой — там дожигали последние заборы, старую мебель, а, возможно, и книги. Это был дым отчаяния. Над другими трубами дым валил густо, уверенно, почти нагло — черный, жирный, пахнущий углем или хорошо просушенной березой. Там были запасы. Там была власть.
Максим остановил «буханку» за три километра до околицы, на гребне господствующей высоты, скрытой подлеском.
— Глуши мотор, — коротко бросил он сыну. — Дальше только глазами.
Двигатель чихнул и замолк. Тишина навалилась мгновенно, звонкая, как натянутая струна. Мороз за бортом давил под минус сорок, и металл остывающего кузова начал потрескивать, сжимаясь.
— Бинокль, — Максим протянул руку, не отрывая взгляда от лобового стекла.
Борис передал ему тяжелый, прорезиненный армейский бинокль с дальномерной сеткой.
— Лежа. На гребне. Силуэт машины скроем в ельнике.
Они выбрались наружу. Холод ударил в лицо не ветром, а плотной стеной застывшего воздуха. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышен в самой деревне.
Максим лег на жесткий наст, вдавливая локти в снег для упора. Оптика приблизила родину, сжимая километры до метров. Картина ему не нравилась. Совсем.
В центре, у кирпичного здания бывшей школы, было слишком много движения для вымирающего поселения. Плац, где он когда-то стоял на линейках в пионерском галстуке, был вычищен до асфальта. Там стояла техника: три снегохода «Буран» и один импортный, хищный «Yamaha», выглядевший здесь как космический корабль пришельцев. Вокруг сновали люди в одинаковых черных бушлатах — не ватниках, а казенных, возможно, охранных куртках.
— Не местные, — пробормотал Максим, подкручивая фокус. — Или местные, но сбившиеся в очень плотную стаю с жесткой иерархией.
— Видишь? — спросил он Бориса, лежащего рядом с охотничьим карабином.
— Ага. Флаг какой-то висит над крыльцом. Тряпка цветная.
— Не флаг. Это символ власти. Видишь человека на крыльце? В дубленке?
Максим поймал в перекрестие фигуру. Степан. Местный авторитет, пережиток девяностых. Когда-то он «держал» трассу, потом, легализовавшись, пошел в депутаты сельсовета. Теперь, когда закон рухнул, он, видно, стряхнул пыль со старых понятий.
— Это Степан. В девяностые рэкетиром был, потом меценатом притворялся. Теперь снова вспомнил молодость. Власть держит. Смотри, как двигаются остальные. Они не ходят, они бегают. А он стоит. Это классическая структура банды: вожак и шестерки.
Максим перевел оптику на окраину, к реке, туда, где русло Иркута делало плавный изгиб. Там, на отшибе, стоял родительский дом. Крепкий пятистенок из лиственницы, обшитый тесом, который отец красил каждое лето.
Сердце Максима, привыкшее работать как насос, сбилось с ритма.
Во дворе был порядок. Идеальный, геометрический порядок, который так любил Николай. Дорожки расчищены широко, под лопату, снег откинут ровными брустверами. Поленница у сарая уложена по ниточке — торцы поленьев создавали единую плоскость.
На крыльце появилась фигура. Николай. Отец. Даже с расстояния трех километров, через мутную линзу морозного воздуха, он выглядел монументально. В старом советском ватнике, перехваченном офицерским ремнем, и в ушанке, он казался частью этого пейзажа, вросшим в землю, как вековой кедр.
Отец вышел с колуном. Поставил на колоду суковатый чурбак. Замах. Удар. Чурбак разлетелся надвое. Движения были не старческими, а экономными, мощными. Размах — удар. Размах — удар. Ритм жизни.
— Жив, курилка, — сказал Максим, и в груди разжалась ледяная пружина, сидевшая там всю дорогу, все двести километров ледяного ада. — И не сдался. Печь топит. Значит, тепло есть.
— Поехали? — спросил Борис, лязгнув затвором карабина, проверяя патрон.
— Поедем. Но не как просители. И не как беженцы. Мы поедем как хозяева, возвращающиеся в свое имение. Лица не прятать. Пусть видят: вернулся сын Николая. И вернулся не пешком.
Они въехали в деревню нагло, по центральной улице, не сбавляя хода. УАЗ басовито рычал чуть пробитым глушителем, поднимая за собой шлейф снежной пыли. Люди, попадавшиеся навстречу — сгорбленные, тащившие санки с водой или дровами, — провожали их взглядами. В этих взглядах не было любопытства, только настороженность и страх. Максим смотрел на них через лобовое стекло и понимал: здесь правит не закон, здесь правит сила.
