Четвертый рубеж - Максим Искатель
* * *
Отец не бросил топор, когда незнакомая, обледенелая, похожая на броневик машина затормозила у ворот. Он вогнал лезвие в колоду с таким гулким, влажным звуком, будто ставил жирную точку в споре с судьбой. Медленно выпрямился, оглядел машину, задержал взгляд на пулевых отметинах на левом борту (память о прорыве через блокпост мародеров под Ангарском), на решетках на окнах. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Долго ехал, — сказал он, открывая тяжелые ворота. Голос спокойный, басовитый, идущий из самой глубины грудной клетки, как гул земли. Ни удивления, ни суеты.
Максим загнал УАЗ во двор, заглушил двигатель. Вышел, шагнул навстречу. Снег скрипел под их сапогами.
Отец шагнул к нему. Объятия были короткими, жесткими, мужскими. Пахло от отца дымом, морозом и старым железом. Но в том, как тяжелая отцовская ладонь хлопнула его по спине, выбив облачко пыли из куртки, было больше любви, чем в тысяче сентиментальных слов.
— Дорога, батя. Дорога нынче тяжелая. Энтропия растет, асфальт кончился.
— Асфальт в голове должен быть, — сказал Николай, отстраняясь и глядя на внука. — Борис? Вымахал. Плечи шире стали. Оружие держишь правильно, стволом вниз, палец вдоль скобы. Молодец.
Мать, Екатерина, выбежала на крыльцо в одной вязаной кофте. Маленькая, сухонькая, но жилистая, как вереск. Она увидела их и замерла на секунду, прижав ладони ко рту, а потом сорвалась с места, почти скатилась по ступенькам. Она повисла на шее Максима, плача без звука, только плечи вздрагивали.
— Живой… Максимка… А мы уж думали… Связи нет, радио молчит…
— Ну всё, всё, мать. Заморозишь парней, и сама простынешь, — Николай говорил строго, но Максим заметил, как он украдкой, быстрым движением смахнул слезу рукавицей. — В дом давайте. Там щи стынут.
Внутри пахло детством. Этот запах невозможно было синтезировать или забыть. Пахло пирогами с капустой, сушеными травами (мятой и зверобоем), печной золой и старыми книгами. Но поверх этого, тонким, едва уловимым слоем, наслаивался запах тревоги. Занавески были задернуты слишком плотно, в несколько слоев. На столе лежала не праздничная скатерть, а практичная клеенка, которую легко мыть. В углу, у икон, где раньше стояла лампада, теперь стояло старое охотничье ружье ТОЗ-34, переломленное, но с патронами рядом.
Максим отметил это сразу. Дом перешел на осадное положение.
За ужином (картошка в мундире, дымящаяся, рассыпчатая, соленые огурцы, хрустящие на зубах, и сало с прожилками мяса — царский стол по нынешним временам) говорили мало. Больше слушали. Жевали медленно, ценя каждый калорий.
— Обложили нас, сынок, — рассказывал Николай, наливая в граненые стопки мутноватый, но крепкий самогон. — Степан себя князем объявил. «Община», говорит. «Новый Порядок». Сначала просил по-хорошему: делитесь излишками, мол, время тяжелое, надо помогать слабым. А какие излишки? Самим бы до весны дотянуть, семенной фонд сохранить. Потом начал давить. У Петровых корову увел — «на нужды дружины». У тетки Маши дрова вывез, оставил старуху с хворостом.
— А к вам лез? — спросил Максим, катая хлебный мякиш по столу. Его взгляд стал тяжелым.
— Подкатывал. — Николай выпил, крякнул, занюхал рукавом. — Дом ему наш нравится. Место стратегическое, у реки, переправу контролировать можно, обзор хороший на три стороны. Гараж большой, мастерская. Говорит: «Переезжайте, старики, в школу, в "пансионат". Там тепло, там врач». Знаем мы этого врача… Ветеринар спившийся, коновал. А дом под казарму хочет забрать. Для своих «бойцов».
— Срок дал?
— Вчера был. Сказал: до завтрашнего утра. Если не уедете добром — поможем. С вещами на выход.
Максим переглянулся с Борисом. В глазах сына читалась та же мысль: мы приехали на войну.
— Значит, вовремя мы. Синхронизация полная.
— Увозить вас надо, — твердо сказал Максим, отодвигая тарелку. — У нас в городе крепость. Девятый этаж, лифт заварен, лестницы заминированы. Стены бетонные, запасы на год, вода своя, скважина в подвале. Там выживем. Мы клан собираем.
Мать всплеснула руками, и в этом жесте было столько горя, сколько может вместить только женское сердце, привязанное к очагу:
— Как же увозить? Хозяйство, куры, кролики… Дом родной… Всю жизнь тут… Каждая половица знакома.
— Жизнь важнее дома, Катя, — ответил Николай, ударив ладонью по столу. — Я не для того этот дом строил, не для того бревна эти тесал, чтобы в нем рабами у Степана жить. Или, того хуже, чтобы нас в нем и сожгли. Уедем. Но пустыми не уйдем. Все, что гвоздями не прибито — заберем. А что прибито — отдерем и заберем.
* * *
После ужина, не давая себе времени на отдых, пошли в гараж. Там, под брезентом, стояла «Нива». Старая, советская, цвета «белая ночь».
— Аккумулятор сдох, осыпался совсем. Карбюратор перебрать надо, жиклеры закисли, — деловито сказал Николай, проходя вдоль борта машины и гладя металл, как круп любимой лошади. — Но движок живой. Компрессия как у молодой. Резина зимняя, шипованная, «снежинка».
— За ночь сделаем? — спросил Максим, уже скидывая куртку и закатывая рукава свитера. Его руки, стосковавшиеся по настоящей механике, зудели.
— Сделаем. Куда денемся. Смерть за порогом стоит, она — лучший мотиватор.
Они работали в три руки — Максим, Борис и Николай. Это была симфония механики, танец металла и человеческой воли. Гараж освещался одной тусклой переноской и налобными фонарями. Тени метались по стенам, увешанным инструментом.
Разбирали карбюратор «Солекс». Максим продувал каналы, чистил иглу, выставлял уровень в поплавковой камере. Пахло бензином и ацетоном. Борис менял свечи, крутил гайки колес, проверяя тормозные колодки. Николай занимался электрикой — зачищал контакты трамблера, менял высоковольтные провода.
Параллельно Максим готовил «буханку» к тяжелому рейсу.
— Задние сиденья — долой, — скомандовал он. — Нам объем нужен, а не комфорт. И развесовка. Грузить будем внутрь. Тяжелый прицеп на льду — это смерть, хвост, который виляет собакой. Все тяжелое — на пол, между осями, чтобы центр тяжести понизить.
К трем часам ночи гараж наполнился сизым дымом. «Нива» чихнула, кашлянула, выплюнула облако сажи и зарычала. Мотор работал ровно, уверенно. А из салона УАЗа уже вынесли все лишнее, превратив его в чистый грузовой отсек.
— Поет, — сказал Николай, вытирая руки промасленной ветошью. На его лице, перемазанном мазутом, сияла улыбка творца. — А теперь, сынок, самое главное. Пойдем. Есть у меня схрон. Дедов еще.
— Какой схрон? — удивился Максим. — Ты же говорил, что всё сдали в двухтысячных.
— То, что для участкового — сдали. А то, что для души и для черного дня — осталось…
Дед Игнат, помнишь, рассказывал? Как Колчак отступал? Как эшелоны шли на восток, а офицеры прятали оружие в тайге, надеясь вернуться весной? Так вот, не всё сказки
