Ребенок не по контракту (вторая часть) - Ксения Богда

Он находится слишком близко. И снова его аромат, от которого я волю теряю.

Всхлипываю, тут же оказываюсь в его объятиях.

— Рассказывай, Спичка. Что с тобой?

Мотаю головой, но глубже зарываюсь в его рубашку.

— Никита... болен... серьезно.

Он замирает. Не дышит даже.

25.

Эти три слова причиняют почти физическую боль. Я сначала застываю. Перестаю дышать. И пытаюсь пропустить это сквозь мозг, который, кажется, перестает работать.

— Чем? — разлепляю пересохшие губы

В груди что-то болезненно разрывается. Похоже, это мое сердце.

Твою ж... мы же всего ничего тут не виделись, и уже такие новости у Альки. Хоть не оставляй её одну.

— Генетическое что-то…

Кажется, Спичка перестает рыдать. Стоит, уткнувшись мне в грудь лбом. А я глажу её прохладные волосы. Пытаюсь заставить организм нормально заработать.

— Так. И что с этим можно сделать?

Она мотает головой.

— Не берите в голову, Ян Ярославович, — усмехается, но этот смешок проходится острием по сердцу, — это не ваши проблемы.

Отступает, но я не даю ей далеко отойти. Хватаю за предплечья, притягиваю обратно.

Ну уж нет.

— Хватит упрямиться, — меня охватывает злость, — подумай о Никите!

Серые глаза вспыхиваю яростью, но и меня уже несет. Вот ещё из-за своей гордости она посмеет отказаться от моей помощи. Хрен ей!

— Слушай…

Она заводится.

— Нет, — нагло перебиваю, — это ты слушай. Ты лично можешь ко мне относиться как угодно, но если я могу помочь Никитке, то я это, мать его, сделаю! Это понятно?

Аля сдувается, как шарик. Её плечи, напряженные до этого, слабеют. Я вовремя напрягаю руки, чтобы удержать ее в вертикальном положении.

— Никите поможет только донор.

Хмурюсь.

— Какого плана?

Аля пытается выпутаться из моего захвата. Морщится, а я слегка ослабляю пальцы

— Отпусти, пожалуйста, я воды хочу. Я все расскажу.

Иду следом за ней.

Она наливает полный стакан, выпивает за секунду. Опирается бедрами на кухонный гарнитур и поднимает на меня глаза, в которых полно страха и неуверенности. Не выдерживаю, подхожу к ней, и снова она оказывается у меня в руках.

— Рассказывай…

Её резкий выдох ударяет по перепонкам.

— Никите нужен донор крови. Ему необходимо сделать переливание.

— Так, и…

Квартиру наполняет мучительный плач Никитки. Мы дергаемся. Я отпускаю Алю, и она тут же уносится в комнату.

Я остаюсь в кухне терпеливо ждать. Но она не появляется, и Никитка не успокаивается.

Выжидаю минут двадцать и сам иду в сторону комнаты.

Аля держит сына на руках и поет ему на ушко песенку. Видит меня, поднимает на меня взгляд.

— Давай потом, Ян. Не уверена, что у нас получится поговорить сейчас.

Она шепчет.

И я не вижу смысла с ней спорить. Никитка важнее всех наших разговоров.

Киваю.

— Я завтра позвоню, и закончим. Не прячься от меня, СпичкаОна кивает, и я выхожу из квартиры, стараясь не создавать шум.

Спускаюсь к машине. Не тороплюсь садиться. Пялюсь на окна Алиной квартиры.

Там горит только ночник в комнате, где Аля качала Никитку. Я вижу силуэт девушки, и в груди что-то болезненно сжимается.

Поток мыслей нарушает звонок телефона. Удивленно вздергиваю бровь.

Незнакомый номер. Не задумываясь отвечаю.

— Багиров? — мужской голос хрипит, и я сразу догадываюсь, что он изменен через специальные проги. — Доброй ночи.

— Ближе к делу. Что вам нужно?

Тихий смех щекочет нервы.

— Какой ты быстрый.

— Что вам нужно?

Я сразу догадываюсь, по какому поводу этот звонок. Мой сын...

— Ты готов платить за информацию о своем ребенке?

Хмыкаю.

— А где гарантия, что вы говорите о моем ребенке?

В ответ снова смех.

— У нас имеется договор с матерью твоего ребенка. Из клиники, в которой хранился твой материал, — пауза, — настоящий договор, а не та лажа, которую тебе подсунула бывшая директриса.

— И откуда же он у вас?

— Считай меня доброй феей, которая воссоединяет детей с родителями.

— Я так понимаю, фея недешевая.

— Правильно понимаешь.

— Сколько?

— Мне нужна доля в твоем бизнесе. За это ты получишь ребенка, которого жаждал.

Подумай. Всего лишь доля.

— Даю тебе три дня.

И он отключается.

Таращусь на телефон. Это что такое, мать его, только что было? Кто знает о ребенке?

Дергаюсь от мыслей, которые наполняют черепную коробку, и трясу головой. Ерошу волосы, решаю, куда дальше идти и что делать.

— Стас, не разбудил?

— Доброй ночи, шеф. Не, время детское для меня. Что-то случилось?

Угукаю.

-Я подгребу сейчас к тебе.

А...

Могу прекрасно понять растерянность моего сотрудника. Никогда я ещё не беспокоил своих подчинённых в нерабочее время, но сейчас у меня чуть ли пятки не горят от желания во всем разобраться.

И времени у меня не очень много. Три дня, чтобы найти или хотя бы что-то нарыть на звонившего. Надежда, конечно, маленькая, но чем черт не шутит. В моей команде много гениальных программеров, и прорваться они могут сквозь бетонные стены, если будет нужно.

Конечно, все это время моя контора действовала в рамках закона, но иногда обстоятельства вынуждают. Например, как сейчас, пресечь попытку шантажа.

— Давай, Стас, отомри.

— Да, конечно, приезжайте.

Выдыхаю. Хотя чего я ещё ожидал? Что Стас сейчас начнет скандалить и отмазываться?

— Адрес кинь сообщением.

Он угукает, и я скидываю. Усаживаюсь в машину, обхватываю руль и пялюсь в одну точку.

Мои мысли как пчелы в улье. Пытаются придумать выход.

Кто... кто... кто? Кто мог нарыть на меня что-то, что связано с ребенком?

Тарабаню по рулю, не в состоянии справиться с нервами. На телефон прилетает адрес Стаса, и я переключаюсь на реальность. Срываюсь с места.

«Не плачешь, Спичка?»

Ни черта не могу с собой поделать, рука сама набирает сообщение Але. И понимаю же мозгом, что ничего я не могу ей предложить. Только заботу о Никитке. Семью я дать ей не смогу, как бы этого сам ни хотел.

Это невозможно.

Не все можно купить за деньги.

Ухмыляюсь. Глазами цепляюсь за мелькающую разметку и стараюсь не скатиться в отчаяние. Когда вот оно, под носом... что-то твое, но ты понимаешь, что своей близостью можешь разрушить жизнь другому.

И ты ставишь во главу потребности ДРУГОГО человека.

«Стараюсь не думать о плохом».

Её ответ расслабляет какую-то внутреннюю пружину. Думал, что она